На соционормативном уровне возрожден натуральный обмен в виде бартера между предприятиями и в виде продуктовых подарков между друзьями и родственниками. “Культура бедности” восстанавливается и усовершенствуется. Обмен рецептами дешевой пищи, натуральных лекарств и бытовых приспособлений становится неотъемлемой частью современного бытия трудящихся.

На символическом уровне культуры возрождаются старые земледельческие мифы и создаются новые рыночно-космические. Геометрически растет количество различных и все более экзотических конфессий наряду с массовым “крестоношением”. Технократическая научная фантастика уступает место мистической “фэнтези” со средневековыми персонажами и проблемами. Мифология и магия стают властителями воображения молодежи.

Вся эта “духовная” продукция издается или предлагается (переводится) на русском языке. Это есть некий городской фольклор периода индустриального и постиндустриального развития человечества в момент кризиса первого и неясности перспектив второго. Для нашей страны именно русский язык есть наиболее полным воплощением индустриальной культуры времени ее расцвета, а сейчас он фиксирует момент ее упадка. Но вербальные носители информации, ориентированные, главным образом, на левое полушарие мозга, отступают под натиском визуальных теле-видео-компьютерных организаторов сознания, ориентированных на правое, образное полушарие мозга.

“Массовой культурой” обычно называют именно этот продукт духовного производства, достигший наиболее полного соответствия с конвейерной (технологической) и рыночной (соционормативной) подсистемами культуры США. Поэтому термины “массовизация” и “американизация” часто отождествляют европейские исследователи, стремящиеся защитить свою национальную самобытность.

В Украине ситуация имеет иной вид. Здесь национальные идеологи ратуют за американизацию в политике, экономике, быту и слегка сопротивляются американизации на языковом уровне. Итог довольно парадоксальный. Создается новый криминально-американизированный жаргон, в котором “разборки” уживаются с “импичментом”, а “беспредел” с “киллерами”. Реальные же технологические и соционормативные подсистемы культуры не имеют ничего общего с “американским образом жизни”, рекламируемым в качестве эталона “цивилизованности”. Повсеместно наблюдается деградация индустриальной цивилизации, замена промышленности ремеслом, машинного труда в сельском хозяйстве ручным, товарно-денежных отношений натуральным обменом. Лишь в сфере духовного производства на остатках электрификации утверждается американская визуальная массовая культура, потеснив латиноамериканскую. Но это утверждение отнюдь не триумфально. Зритель ищет отечественную тематику и терминологию, узнаваемые пейзажи и родной юмор. Но украинские производители видеопродукции не отвечают на запрос потребителя. А русские телепрограммы, особенно игровые, и видеопродукция успешно конкурируют с американской продукцией. Особенно показательны в этом отношении видеофильмы. Термин “русские” в киосках видеокассет стал классификационным наряду с терминами “боевики”, “мелодрамы” и т.п.

Таким образом, и вербальная, и визуальная духовная продукция, произведенная в России и в Украине на русском языке, прочно удерживает позиции в составе массовой культуры Украины. Этот факт нуждается в осмыслении.

Уже несколько десятков лет культурологи Европы критикуют массовую культуру за примитивный уровень, рыночные ориентации, оболванивающий эффект. Оценки “китч”, “примитив”, “литература толкучки” типичны. Но в последние годы защитники элитарного искусства все чаще начали замечать, что элитарная литература не несет общественно важной информации. А развлекательная продукция типа “Крестного отца” Марио Пьюзо оказывается довольно точным и глубоким анализом западного общества. И может быть, что успех такой литературы обусловлен именно ее познавательной, а не развлекательной стороной.

А в отношении старых советских фильмов, особенно фильмов Э. Рязанова, и нет сомнений в их познавательной ценности. Но это не конкретная информация о каких-то реалиях бытия, а репрезентация структур отношений, типичных характеров и конфликтов. Это мировоззренческие ориентации ушедшего прошлого, прежде всего отношений коллективизма, понятия общего дела, светлого будущего и героического поведения. То, что на идеологическом уровне потеряло свою привлекательность, сохраняет ее на уровне массового сознания. И здесь неожиданно сбывается предвидение немецкого философа и теолога Романо Гвардини, который писал в 1950 г. в своей работе “Конец нового времени”, что не следует страшиться “массового общества”, а следует надеяться, что оно преодолеет ограниченность индивидуалистического общества, в котором полнокровное развитие возможно лишь для немногих, а ориентация на общие задачи вообще маловероятна.

Усложнение же мира, появление глобальных проблем, угрожающих человечеству, требует изменения ориентации с индивидуализма на солидарность и товарищество. Требуется такое объединение усилий, такое согласование деятельности, которое “индивидуальной инициативе и кооперации людей индивидуалистического склада... уже не под силу”.

То, о чем мечтал представитель индивидуалистического общества, уже было достигнуто в нашей стране, утеряно и сейчас снова как-то восстанавливается на уровне “культуры бедности” и в воображении. Именно воображение есть основной сферой реализации массовой культуры. Новые мифы евразийства, геополитики, столкновения цивилизаций, возвращения средневековья формируются в России и заполняют мировоззренческий вакуум постсоветского пространства. Так, на место выталкиваемой из Украины классической доиндустриальной и достаточно систематизированной индустриальной русской культуры приходит эклектичная культура переходного общества.

В отличие от массовой культуры развитых стран, мозаично дополняющей жесткую системность технологического и соционормативного уровней и тем самым создающей новую манипулятивную тотальность, массовая культура Украины хаотично заполняет хаотичную социальную реальность. Такова же ситуация и в России. Могут ли интеллектуалы двух хаотических обществ помочь друг другу выработать общий порядок, в котором будет достигнуто “небывалое величие человеческой позиции: полная солидарность, как со своей работой, так и с ближним по труду”. На этот вопрос российские интеллектуалы отвечают категорически “нет”. Изложив материалы дискуссии в Институте философии РАН (май 1995 г.) с ведущим философом США Ричардом Рорти, ответственный редактор выпуска материалов А. Рубцов с удовлетворением отмечает, что благодаря состоянию хаотической неразберихи “мы парадоксальным образом опять попали на острие цивилизационного прогресса”.

Здесь имеется в виду неожиданное совпадение наших бытийных и мировоззренческих реалий с постмодернистскими упражнениями западных интеллектуалов, выступающих против власти разума и общечеловеческих ценностей в пользу индивидуальных и групповых языковых игр. Всем постмодернистам свойственна позиция глубокого недоверия к любым позитивным социально-философским программам и перспективам. Свою главную (и единственную) задачу они видят в разрушении интеллектуальных достижений Нового времени. Отсюда довольно странной выглядит рекомендация украинских авторов “по-настоящему ответственного (постмодернистского) критического мышления” для Украины, в которой уже все разрушено. Авторы украинского политологического исследования также руководствуются постмодернистской методологией.

Таким образом, и российские, и украинские профессионалы в области мировоззренческо-политологической проблематики ничем не могут помочь рядовому гражданину в осмыслении бытия. А массовая культура постоянно утверждает общечеловеческие ценности (семью, дружбу, порядочность, взаимопомощь, мужество) и торжество порядка над беспорядком, добра над злом. И в этом залог ее успеха!