Между тем есть основания полагать, что именно так и обстоит дело в сегодняшней Украине с диалогом русской и украинской культур. В немалой степени это может быть мотивировано серьезными трудностями, которые оба гипотетических партнера испытывают в связи с самоидентификацией в новой геополитической мизансцене. С одной стороны, русская культура в украинском контексте явно не приемлет отводводимого ей статуса “зарубежной”, пришлой и маргинальной. Причем те граждане Украины, кто продолжает чувствовать себя внутри континуума русской культуры, то и дело сталкиваются с неоспоримыми свидетельствами ложности подобного ощущения: приметы отделенности от “метрополии” и обделенности в “диаспоре” не только налицо, но и всячески акцентированы официальной культурной доктриной. С другой стороны, украинская составляющая, получив исключительную протекцию государства, попыталась в истекшие годы независимости выстроить некую собственную, решительно самобытную культурную парадигму. Новые приоритеты и новые регламентации при прежнем отсутствии честной творческой состязательности дали жизнь всего лишь новому конформизму и новой мифологии, а не новой культуре. А складывалось это так.

В апогее “перестройки” ее самое любимое и генетически самое удачное дитя — гласность — подхватило воистину детскую болезнь — стало заговариваться фантазийными текстами. Волна всеобщей эйфории от возможности говорить свободно вынесла на поверхность общественной жизни массу желающих говорить безответственно. Таковых, впрочем, и ранее хватало, но монополия на бессовестный дискурс средствами масс-медиа была закреплена за КПСС; и та единолично, монотонно и бездарно творила ложную картину мира, в которую на исходе дней и сама уже не верила. Поэтому так вяло, без огонька родились и скоропостижно зачахли последние мифы советской эры: об искоренении векового пьянства за пару лет, о повороте северных рек вспять и об отдельной квартире каждой семье. Иное дело, что параллельно в эти годы возник и расцвел, получив свободный доступ в СМИ, стихийный рынок частной и кооперативной лжи. Растущий как на дрожжах массив этих новых, энергичных и порой весьма наглых мистификаций отнюдь не был плодом бескорыстной любви фантазеров к вымыслу. Молодой перестроечный “псевдеж” (как его развязно окрестили журналисты) был, в отличие от дряхлого старосоветского, весьма функциональным и прибыльным. На нем кормились астрологические фирмы а-ля Глоба, экстрасенсорная всесоюзная здравница Кашпировского, органы печати типа “Интересной газеты” и т.п. и т.д. Особенно показателен феномен Кашпировского, который наглядно продемонстрировал как велик и перспективен спрос бывших “совков” на чудо и насколько массовое желание обманываться превосходит гражданскую инициативу. То и другое сумели соединить только новые политические силы, в частности — национально-патриотической ориентации. В Украине — это РУХ, в пропагандистской риторике которого органично переплелись политическая демагогия и фольклорно-поэтическое мифотворчество. Например, экономически не подтвердившийся тезис о том, что 40% бюджета СССР дает Украина, использовался в паре с исторически не подтвердившейся легендой о сокровищах гетмана Полуботко в английских банках. В решающий момент такой тандем вымыслов политически неплохо сработал — разумеется, без всяких последствий для реальной экономики. Симптоматично, что украинские национал-патриотические силы включили в себя такое значительное количество профессиональных поэтов, писателей, режиссеров театра и кино, искусствоведов и т.д. Деятели искусств в качестве партийных функционеров стали постоянно действующим ретранслятором воображаемого в область политической жизни страны и, наоборот, политических соображений в сферу творческой фантазии. Итак, Афина украинской независимости вышла из эпохи “перестройки” во всеоружии государственности, но, увы, оказалась от рождения инфицированной болезненной склонностью к подмене реального фантазийным.

В гуманитарной политике суверенной Украины мифотворческий эффект возымел главный ее девиз — “возрождение национальной культуры”. Сразу же возникла задача локализации того Золотого века украинской культуры, который и надобно бы “возродить”. Номинанты на звание “Утраченный рай” расположились в крайне широком спектре, уходящем в немыслимую глубь веков, и ни один не обошелся без себя возвышающего обмана.

Хронологически ближайшим претендентом на украинский “золотой век” были 20-е годы нынешнего столетия — время “расстрелянного возрождения”. Однако у этого варианта был существенный недостаток: национально-сознательная культурология не могла согласиться с присутствием советско-российского фактора в подъеме украинской культуры той поры. Нейтрализировать это прискорбное обстоятельство и призвана была мифологическая обработка исторического фактажа. Например, Александру Довженко, плоть от плоти сыну того красного “возрождения”, категорически не хватало “расстрелянности”. Напротив, гений лично дружил с тираном, был осыпан его милостями и разделял его убеждения. И новоукраинское киноведение вскладчину сочиняет кинорежиссеру агиографию, где находят свое место все компоненты канонической житийной традиции. Оказывается, в юности в Довженко, щирого украинского националиста, безуспешно стрелял русский шовинист Михаил Булгаков (отсюда якобы образ бессмертного Тимоша в “Арсенале”). В молодости московское НКВД подослало к Довженко своего агента, Юлию Солнцеву, которая, став супругой режиссера, исказила творчество и судьбу гения. В последний период жизни Довженко был насильно отделен от родины и заточен в постылой Москве. Наконец, смерть Довженко не была естественной, а стала делом рук той же московской охранки. Ни одна из этих легенд не подтвердилась фактами, но все, будучи раз вброшенными в общественное сознание, обречены теперь на долгое циркулирование в нем.

Следующей эпохой взыскуемого расцвета культуры Украины виделось время Запорожской Сичи. Она тоже пала жертвой мифологизации. Сведения добросовестного археолога и историографа той поры Д. Яворницкого имеют весьма отдаленное отношение к картине просвещенной рыцарской республики, которая нарисована с позиции новейшей национальной идеологии в печатных публикациях и воочию явлена, скажем, в фильме “Дорога на Сич” (1994). Категорически и даже агрессивно были отклонены возражения авторитетнейшего в Украине знатока эпохи Киевской Руси, академика П. Толочко, против массированных попыток трактовать это время как период исключительно украинской истории. Однако и на этом поиск ни с чем не сравнимых корней украинской цивилизации экзальтировано-национальный менталитет не заканчивал, погружаясь все далее в прошлое и находя “свое” в трипольской культуре, у этрусков (“из-русских”), сарматов (“цар-мати”), ариев (из пахарей “ориев”) и т.д. и т.п. Россыпи этаких смехотворных культур-генеалогий заполонили СМИ, а полный их каталог можно найти в брошюре С. Плачинды “Словник давньоукраїнської міфології” (К., Український письменник, 1993), выпущенной тиражом 65 тысяч (!) экземпляров. Следует все же отдать должное скромности старателей национальной истории — на эпохе первобытности они прекращают свои поиски корней и на существовании “укроманьонца” не настаивают.

Фальсификации исторического времени аккомпанировала такая же процедура с пространством национальной культуры — ареалом ее бытования. Как настоящая мини-фабрика по производству национал-мифологического воображаемого действовал почти два года (1996–97) телевизионный лекторий Вадима Скуратовского. По совершенно формальным признакам — месту рождения или временному проживанию в Украине, характерным фамилиям или по наличию соответствующих родственников — культуролог “приписывал” к ареалу украинской культуры самых разнообразных деятелей, обычно числящихся (по сути и духу творчества) в иных национальных пантеонах: Ахматову и Пушкина, Шестова и Куприна, Гнедича и Эренбурга, Бердяева и Лифаря. Прием расширения ойкумены украинской культуры почти до глобальных пределов был подхвачен многими отечественными масс-медиа, и “работает” до сих пор. Так, уже украинизированы американский кинорежиссер Эдуард Дмитрык, бразильский Эктор Бабенко, знаменитый французский кинооператор Саша Верни и прочие звезды кино. Создаваемый таким путем в массовом сознании хронотоп украинской культуры принимает воистину фантастические масштабы и формы. Например, по одной из неофольклористских версий, украинская национальная роспись пасхальных яиц (“писанок”) восходит к идеографии Триполья, а согласно изысканиям авторов “Телемании” (08.11.98), украинский художник-авангардист Энди Уорхолл (считающийся, правда, американским) ориентировался на декор “писанок”. Таким образом, налицо трансконтинентальная и трансэпохальная культурная традиция “Триполье – Уорхолл”. Понятно, что с таким глобально-универсальным явлением русской культуре, у которой к тому же экспроприированы даже ее древнекиевские истоки, вести диалог не с руки.

У человека стороннего, не живущего внутри описываемой духовной ситуации, может возникнуть естественное сомнение: а не являются ли перечисленные “казусы” явлениями случайными, субъективными, частными, возникающими на “низовом” уровне и бесследно исчезающими в потоке масс-культа? Во-первых, полагаю, как раз массовость, доступность и аттракционная привлекательность такой “мифологизации” обеспечивает ее глубокий и долговременный пропагандистский эффект. Во-вторых, “низовым” уровнем мифотворческие тенденции в украинской культуре отнюдь не ограничиваются, а выходят на самые высокие административно-юридические уровни. Вот тому пример.

В своем докладе на международной научной конференции “Голодомор 1932–33 гг. в Украине: причины и последствия” (сентябрь 1993 года) один из ведущих идеологов возрождения украинской культуры, Иван Драч, объясняет историческую неслучайность сталинского террора в наших краях буквально генетической враждой к украинцам “северных племен, которым наш народ дал свою веру, культуру, цивилизацию и даже наименование”. По мнению поэта-историографа, московские правители от Андрея Боголюбского до Ельцина, и пророки “русскости” от Бердяева до Зюганова были “фатально одержимы украинофобией”, которая составляет один из главных элементов извечной “русской идеи”. Оставляя в стороне вопрос о том, насколько князь Андрей Юрьевич мог осознавать, что, осаждая Киев, он посягает на столицу Украины, и не ввязываясь в обсуждение украинофобской подоплеки Беловежских соглашений, инициированных президентом Борисом Николаевичем, заметим, что сближение имен Бердяева и Зюганова на почве “украиноедской” русской идеи является абсолютно бредовым домыслом. Тем не менее, на таком и подобных произвольных основаниях И. Драч формулирует свою концепцию украино-русского диалога так: “Украинцы не отбрасывают русской культуры, но обязаны, наконец, суметь выработать иммунитет к ее уж никак не культурной, расистской агрессивности и нетерпимости к духовным обретениям других народов”.

Казалось бы, все как прежде: экзальтированное частное мнение, основанное на фантазийно скомпонованных обломках нелюбой истории — и только. Ан нет: ровно через год в “Концепции государственной культурной политики Украины”, утвержденной Постановлением Коллегии Министерства культуры Украины (№ 10/3 от 27.10.94) мы встречаем по существу точное воспроизведение — уже на официальном уровне — идеи И. Драча о необходимости всеукраинского “предохранения” от русской культуры: “Задача состоит в том, чтобы вырастить поколение, ориентированное не на западную или московскую, а на украинскую культурную продукцию; сделать молодежи “прививку от культурного колониализма”. Как видим, от бытового по уровню, но публичного по форме национал-мифотворчества до его закрепления в административных актах в нынешней Украине — всего один шаг. Еще одно юридическое свидетельство тому связано с “манией Франции”.

Украинская и французская история, как известно, пересекались нечасто. Из давних протоукраинских контактов достоверна, скажем, связь рода Ярославичей с династией Капетингов, имевшая, видимо, некое важное значение для последней. Из контактов и параллелей новейшего времени мне трудно что-либо назвать. Даже патриотически-неисчерпаемое воображение г-на Скуратовского обнаружило и обнародовало в последние годы лишь один факт: “Так или иначе на формирование взглядов Андре Мальро оказали влияние киевляне Шестов и Эренбург” (УТ-2, “Монологи”, 13.10.97). В остальном вряд ли можно найти в этой части света две более различных по типу культур страны. Одна — с имперским прошлым и амбициями культурного центра Европы в настоящем; другая — с бременем советского опыта позади, комплексом бывшей колонии в настоящем и робкими чаяниями хоть какого-то места в европейском контексте в перспективе. При минимуме сходств французской и украинской моделей культуры последняя, только-только формирующаяся, сегодня почему-то постоянно ссылается на первую, давно устоявшуюся, как на самую родственную. Миф о глубинной близости двух культур, став одним из расхожих тезисов национальной “розбудови”, постепенно породил неоспоримую симптоматику того, что нынче наступила, наконец, фаза воображаемого самоотождествления Украины с Францией. По крайней мере, в области законодательства о кино и телевидении. Дело в том, что с 14 сентября 1998 года в нашей стране введено в действие постановление правительства “О национальном экранном времени и его использовании субъектами кинематографии и телевидения”, где по французскому примеру вся сеть отечественного кино-телепроката обязана на 30% заполняться национальными фильмами. Беда только в том, что Франция, выпустившая в 1997 году 125 полнометражных игровых картин реально способна обеспечивать такую квоту; в то время как Украина, в том же 1997 году снявшая только три ленты, в ближайшем будущем не имеет никаких шансов исполнить собственный “Закон о кинематографии”, на который и опирается постановление о квоте. Иначе говоря, в сфере национального кино законодательная и исполнительная власти Украины осуществили такую акцию, которая была бы целесообразна только тогда, когда бы они представляли собой законодательную и исполнительную власти Франции. Данный эпизод, безусловно, следует числить по линии клинической неадекватности национальной культурной политики. А на подходе к утверждению в Верховной Раде очередной законопроект — “Об информационном суверенитете и информационной безопасности Украины” — все с теми же оправдательными мотивировками из французского опыта. Увы, в Украине слишком мало французов, чтобы успешно реализовывать французские образцы.

Итак, полагаю, есть веские основания для того, чтобы как минимум представители русской культуры видели в своем этнокультурном партнере в Украине коллективную личность с несомненными симптомами неадекватности. Прошлое, настоящее и перспектива, представление о собственных возможностях и месте в мировом контексте, многие трактовки общепонятного и общепринятого, наконец, элементарная логика и этика для этого гипотетического “собеседника” в настоящий момент фундаментально искажены. Да и откуда русская составляющая, так сказать, вообще взяла, что с нею намерен кто-то собеседовать? Разве ей это кто-нибудь предлагал? Разве культурный дискурс всех более-менее влиятельных СМИ в Украине не построен преимущественно на украинском монологе? Только рыночно-коммерческие факторы пока и обеспечивают (и пока существенно) — нет, не диалог! — всего лишь присутствие русской культуры в духовной жизни Украины. Но и рынку, этому естественному союзнику творческой соревновательности культур, ныне все активнее подыскивается узда в форме государственного этнокультурного протекционизма.

Наконец, разве “казус” настоящей конференции не является результатом исключительно “русской” инициативы, так и не вышедшей за рамки односторонности? По всем приметам, которые прежде всего характеризуют официозную практику, украинская культура (если позволительна такая персонификация) вполне искренне полагает, что она — единственный в доме хозяин и толковать ей, особенно на равных, положительно не с кем. Русское “меньшинство” с его культурными потребностями и ожиданиями, несмотря на то, что оно представлено, мягко говоря, значительным количеством равноправных граждан-налогоплательщиков, де-факто трактуется, повторюсь, как явление чужеродное, маргинальное, вынужденное и, в идеале, временное. Это и составляет, на наш взгляд, главный аспект неадекватности “титульной” культуры, но это же отражается и в реальных культурных актах государства, делая их дискриминационными. Это предательски сквозит в принципах подбора кадров в сфере культуры внутри страны и для международного представительства. Заметно по формулам всеукраинских национальных фестивалей — от первого кинематографического 1991 года до последнего песенного (“Червона рута – 99”) — где русскоязычные произведения отечественных авторов оставлены вне конкурса. Тема внутреннего русско-украинского диалога фактически табуирована на национальном ТВ. Да и личный опыт автора этих строк, искусствоведа и кинокритика, большая часть жизни которого связана с Украиной, а большая часть написанного — с украинским языком, не раз убеждал его в том, что самая невинная апология русско-украинского диалога в лучшем случае может рассчитывать на ответную тишину, в худшем — на национал-патриотический окрик или настоящий поток оскорбительных инвектив. Совсем как в случае “диалога” с тенью отца Гамлета: сначала она упорно уклоняется от общения со смертными, а в конце концов изрекает крайне неприятные вещи.