Какие же уроки в этом отношении дает философ конца прошлого века?

Главный из них, пожалуй, заключается в том, что гармонизация межэтнических отношений в многонациональных обществах может быть достигнута только при соблюдении нравственно-духовных принципов, становящихся нормами социально-политического бытия. У народа, как считает В. С. Соловьев, есть “нравственная обязанность относительно других народов и всего человечества”, исключающая из круга социально-политических действия фактора насилия, так как именно оно превращает самые благородные цели в неправду. Насилие недопустимо и по той простой причине, что никакие ценности не действуют в мире, если человеческий дух не приемлет их свободно. Мир невозможно спасти насильно. Вот почему замешанный на идеологии национализма воинственный “патриотизм” был особенно неприятен философу. На этой почве он расходится со вторым поколением славянофилов (Н. И. Страхов, Н. Я. Данилевский), ибо считает, что поклонение народным началам довольно часто сводится у них к воинственному, агрессивному националистическому мировоззрению, выводившему задачи русского народа из одного лишь факта силы русского государства. “Есть и еще несообразность в теории национального эгоизма,— пишет В. С. Соловьев,— губительная для этой теории. Раз признано и узаконено в политике господство своего интереса, только как своего, то совершенно невозможным становится указать пределы этого своего; патриот считает своим интерес своего народа в силу национальной солидарности ..., но здесь не видно, почему именно национальная солидарность должна быть сильнее солидарности всякой другой общественной группы, не совпадающей с пределами народности?”. По мнению философа, чем шире делает нация шаги в сторону всечеловечности, тем больше она выявляет себя нацией. Народ должен признать себя “лишь частью вселенского целого; он должен признать свою солидарность со всеми другими живыми частями этого целого — солидарность в высших всечеловеческих интересах — и служить не себе, а этим интересам в меру своих национальных сил и сообразно своим национальным качествам”.

Это вовсе не означает отказа от своего национального лица. Напротив, “принадлежа к известному народу, мы волей-неволей причастны народной самобытности,— утверждает мыслитель,— народному характеру и типу, мы неизбежно налагаем свой национальный отпечаток на все, что мы делаем — хорошее и дурное. Нам нечего искать вне себя той народности, которая сидит в нас самих. А вот о чем нам нужно стараться: чтобы наши личные и народные силы прилагались к настоящему хорошему делу, чтобы мы проявляли свою народность с лучшей ее стороны”. Отсюда служение человечеству есть вместе с тем служение своему народу. Отношение же к человечеству как к отвлеченному понятию позволяет поднимать в своем народе, как указывает философ, его “зоологическую сторону”, укреплять в нем “звериный образ”. Мысль о причастности каждого человека к той или иной народной самобытности подводит и к пониманию того, что никого нельзя заставить стать оригинальным по заданному идеологическими приоритетами образцу, ибо национальные особенности (и в том числе языковые) приобретаются фактом рождения, биографии человека.

Логика коммюнитарного выживания человечества обусловила подход философа к определению человечества как “собирательной личности” или “социального организма”, живыми членами которого являются различные нации. С этой позиции становится очевидным, что ни один народ не может жить в себе, чрез себя и для себя, но жизнь каждого народа является только определенным участием в общей жизни человечества. Функция нации во вселенской жизни, понимаемая как моральное обязательство, есть истинная национальная идея, по Соловьеву. В стремлении же противоположения себя целому, выделения и обособления от него проявляется, считает философ, процесс “превращения положительной силы народности... в отрицательное усилие национализма. Это есть народность, отвлеченная от своих живых сил, заостренная в сознательную исключительность и этим острием обращенная ко всему другому”. Отсюда для самоопределения личности, нации, народа ценностно значимым становится процесс выхода за границы конкретно-исторических ситуаций, эмпирических обстоятельств, сменяемость которых не в силах освятить внутренним, вечным смыслом народ или личность. Нравственное поведение индивида и нации базируется на признании авторитетов вне себя. Таким нравственным началом, которое может защитить от эгоизма и нацию, и личность, по Соловьеву, является христианство. Ни нация, ни государство не могут быть духовными идолами. Социальные институты вообще должны как можно меньше стеснять внутренний нравственный мир человека, ибо основная задача государства заключается в усовершенствовании внешних условий достойного бытия людей, в работе над предоставлением гарантий соблюдения социальных прав человека. Отсюда степень подчинения личности обществу должна отвечать степени подчинения самого общества нравственному добру.

Проблема становления Украины как цивилизованного государства главным образом заключается в том, что в ее общественно-политической жизни по-прежнему господствует идеологический разум, чуждый культуре диалога и отождествляющий смыслы понятий “территория”, “государство”, “народ”, “нация”, “личность”. С одной стороны, это в очередной раз приводит к утверждению над человеком власти абстракции, идеи, а, с другой стороны, провоцирует своеобразную игру в “национальниченье”, некое соблюдение внешних правил публичного бытия, навязывая по сути гражданам страны “двойную мораль”. Национальное единство этим идеологическим разумом понимается как одинаковость, а не гармоническое согласование разнородного (в культурном и языковом отношениях). В основе государственной политики т.о. лежит властью реализуемая идея достижения ситуации совпадения титульного этноса государства с его народонаселением и понимаемое чуть ли не как единственное условие, гарантирующее существование Украины как независимой страны.

Негативный характер идеологического разума заключается прежде всего в его недиалогичности, отсюда затруднительна всякая ситуация публичного обсуждения злободневных для общества проблем, ситуация достижения компромиссов, взаимных уступок, толерантного взаимоотношения структур гражданского общества и власти. В наших же политических обстоятельствах патологической некоммуникабельности, отсутствия культуры диалога, скорее возможны ситуации властвования, подчинения, господства, принуждения и как результат этого — личностно-гражданского противостояния, явного или скрытого.

В течение последних лет в Украине наблюдается противостояние двух идеологических, мировоззренческих позиций — первая тяготеет к националистическому мировоззрению, вторая — отражает идею гражданского общества. Первая корнями уходит в романтический период развития европейской истории, вторая, имея такую же богатую историческую традицию, представляет собой все-таки опыт исторического развития демократических государств в нынешнем веке. В основе каждой из них лежит определенный тип мировоззренческой культуры, которые были разведены во времени в европейской истории, но которые довольно жестко сошлись в нашей украинской истории. Это противостояние типов мышления, способов мироистолкования, идеологий “одно” и “многонациональности”. За каждым из них стоит своя правда, т.е. понимание ситуации, преломленное сквозь призму определенных убеждений, а убеждениям, как известно, сойтись в понимании трудно, если вообще возможно. Это мировоззренческое противостояние, непонимание, социальная глухота наблюдается не только на уровне политических сил, прежде всего, правого и левого направления, но и в головах людей. Общество разделилось на тех, кто принимает одну правду, в упор не желая замечать другой и, наоборот, пытается доказывать правомерность и противоположного подхода к решению вопроса о национальном согласии в Украине и оказывается неуслышанным. Все это больные проблемы, о которых говорят теперь все больше “на кухнях”. Проблема загнана, образно говоря, в подполье. Публичного диалога не наблюдается, ибо властная воля не обговаривается, а принимается как руководство к действию. Так, всякие попытки отстаивания возможности свободного употребления русского языка в Украине наталкивается на издевательскую “логику”, согласно которой русский язык обречен на уничтожение только на том основании, что существует Россия — государство, где распространен русский язык. Но может ли существование другого государства быть аргументом запрета свободного употребления и развития русского языка в Украине? Ведь процесс распространения языков, как правило, шире государственных границ (примером может служить испанский язык и независимое существование испаноговорящих латиноамериканских стран), а отстаивание свободного употребления русского языка в Украине во всех общественных сферах — это не столь забота о “великом и могучем”, как пытаются представить националистические круги, сколь понимание того, что существуют живые люди, носители языка, считающие его родным, и это — добрая половина страны.

Возрождение украинской культуры довольно часто этим властным разумом понимается как вытеснение русской, а проблема и сложнее и глубже. Прежде всего, не учитывается индивидуализованность процесса национальной идентификации, все трактуется из общности: “я” должно мыслить и действовать как общность, часть общности, ее репрезентант, а не “я” как индивидуальность, равнозначная любым общностям. Человек обречен фактами своей личной биографии выбирать приоритетным всегда тот язык, с которым он родился. Наблюдаемое же в Украине стремление к языковой одинаковости свидетельствует в большей степени не о защите государственного языка и стимулировании его знания (незнающих украинский язык в стране ничтожное меньшинство), а скорее о непотопляемом никакими политическими преобразованиями утопическом желании определенной части общества, стимулированной политическими силами националистического толка и властью, ориентированной на эту идеологию в силу боязни утратить свое положение, увидеть блаженное царство одинаковости, если не немедленно и теперь, то в недалеком будущем. Как не вспомнить знаменитый девиз Мирового Государства у Олдоса Хаксли из романа-антиутопии “О дивный, новый мир”: “Общность. Одинаковость. Стабильность”, означающий по сути готовность к закланию живых людей на алтарях “великих” Идей эпохи.

Национальность, таким образом, может проявляться в истории, мыслить и действовать как персона и как общность. Когда национальность “мыслит” как персона, она толерантна к инаковости, другости, разнородности своего социального целого как историческому факту, терпима к иной национальности. Когда же национальность “мыслит” как общность она фанатична и агрессивна. Именно культивирование мышления с точки зрения общности, мифологического по своей сущности, открывает путь к насилию, явному или скрытому террору. Такое мышление защищает преступление, развязывает руки убийцам, о чем свидетельствуют современные этнические войны.

Все это подводит к необходимости коррекции некоторых политических решений, которые ныне стали уже стереотипами: во-первых, необходимо развести вопрос государства и языка, предоставив последний в заботу гражданскому обществу; во-вторых, отказаться от этнического подхода в понимании реалий исторически сложившегося бытия народа Украины; в-третьих, признать внутреннюю суверенность творческих профессий, недопустимость вмешательства в личный суверенитет их представителей.