Прикаспий и современный исламский мир:
новые горизонты внешней политики
и идеологической экспансии

Центральноазиатские государства и Азербайджан с распадом Союза стали сферой новой "Большой Игры" региональных и международных сил, и ислам начал рассматриваться большинством из них как сила, способная содействовать или, наоборот, препятствовать осуществлению их интересов в регионе. В зависимости от того, в каком аспекте - позитивном или негативном - рассматривают эти "центры сил" исламизацию региона, их, соответственно, можно подразделить на две группы: те страны, которые хотели бы видеть регион "более исламским" (в соответствии с собственной моделью исламизации), и те, для которых он был бы более желателен в качестве светского, где ислам выполнял бы только роль культурной традиции, не "задевая" при этом экономической и политической сфер государства.

На основании этого признака к первой группе стран можно (достаточно условно) отнести ряд исламских государств, прежде всего Иран, Пакистан, Египет и Саудовскую Аравию. Несмотря на значительные различия во внешнеполитическом курсе этих стран, определенное усиление исламского фактора рассматривается всеми ими достаточно позитивно.

Ко второй группе можно было бы отнести таких "участников ИГРЫ", как США, европейские страны, Россия, Израиль, Китай и отчасти Индия (последнюю к числу "участников" можно отнести лишь условно). Все эти государства разделяют опасение, что усиление позиций ислама в регионе может повлечь за собой изменение политического и экономического курса и, как еще одно возможное следствие, - создать дополнительный источник нестабильности в регионе, обладающем большими возможностями для экономической кооперации.

В этом выступлении мы хотели бы рассмотреть позиции стран первой группы, а также Турции, сузив понятие исламский мир до этой непосредственно действующей в регионе его части

Внешняя политика исламских стран по отношению к Кавказу и Центральной Азии строится на двух основаниях. Одно из них можно назвать прагматическим - оно строится на реальных политико-экономических интересах, второе - идеологическое, проявляющееся в особом интересе к исламским государствам, территориям и общинам мусульман, проживающих за рубежом. Соотношение между этими компонентами, равно как и степень внешнеполитической активности различных государств исламского мира - различно. При этом оба компонента всегда присутствуют и обозначены во внешней политике этих государств в той или иной форме.

Конец атеистической диктатуры и вызванный этим "религиозный бум" в конце 80-х - начале 90-х годов, вызвавший быстрое и значительное усиление позиций ислама в социальной и политической жизни стран региона, породил у ряда исламских государств представление, что отныне ислам может стать эффективным инструментом влияния на экономический и политический курс стран региона в желательном для этих стран русле. И хотя с первых же дней независимости руководство стран региона провозгласило свою приверженность светскому пути развития, уверенность в том, что "инвестирование" процесса исламизации в регионе (по собственному сценарию) является одним из путей влияния на его внешнюю политику, до сих пор разделяется отдельными политическими кругами этих стран.

Иран был одной из первых мусульманских стран, активно поддержавших усиление позиций ислама и возлагавших на этот процесс вполне определенные надежды. Однако на этом пути Иран вскоре столкнулся с большими трудностями. Разделяющие Иран и значительную часть региона конфессиональные (преобладание суннитского ислама) и языковые, а также культурные барьеры препятствовали пресловутому "экспорту Исламской революции". Более того, притягательность иранского примера, достаточно значительная в первой половине 80-х, в начале 90-х годов заметно снизилась. К тому же начало 90-х совпало с двумя неблагоприятными для Ирана внешнеполитическими факторами, связанными со все той же религиозной стратегией ИРИ - обострением конфликта с США и определенной вовлеченностью в межтаджикский конфликт. Необходимо учитывать также и начавшиеся приблизительно в это же время изменения внешнеполитического курса Ирана, ослабление в нем религиозно-идеологической доминанты (например, предпочтение “немусульманской” Армении “мусульманскому”, к тому же “шиитскому” Азербайджану, сближение с Россией). Поэтому те, кто писал и пишет об “иранской исламской угрозе” для региона, непомерно сгущают краски.

Вместе с тем нельзя и недооценивать религиозную доминанту иранской политики в регионе. Во-первых, Иран прежде всего имеет значительное влияние на таджикскую оппозицию, активно использующую исламскую риторику в своей борьбе; в случае победы этой оппозиции, Иран получит дополнительные рычаги воздействия на религиозную ситуацию в Узбекистане. Во-вторых, ИРИ продолжает поддерживать отдельные религиозно-политические движения, члены которых не прекращают нелегальную деятельность в Центральной Азии, Иран стремится наладить связи и с суфийскими орденами, существующими в регионе. Кроме того, в этой стране до сих пор существуют силы, ратующие за создание мощного исламского фундаменталистского государства, куда бы вошли Азербайджан, Туркмения, Таджикистан, Афганистан и Пакистан (так называемое “Иранское плато”).

Политической активностью Ирана в Центральной Азии серьезно обеспокоен Пакистан, который также с начала 90-х годов неоднократно пытался усилить свое влияние в Узбекистане, в том числе и в сфере религии (преимущественно в виде пожертвований на строительство и восстановление мечетей). Пакистанские аналитики крайне высоко оценивали роль ислама в политической ситуации в регионе. Тем не менее, Пакистан быстро отреагировал на изменение религиозной ситуации в 1993-1996 гг., избрав путь косвенной пропаганды собственной политической модели (включая и ее “исламский” компонент) путем налаживания интенсивных контактов с представителями формирующихся политических элит, особенно с интеллигенцией. В то же время, поддерживая движение “Талибан”, выступающее, кроме всего прочего, за исламизацию Центральной Азии, Пакистан ясно демонстрирует, что “исламский фактор” может играть значительную роль и в его политике в Центральной Азии.

Турция. Для официальной политики Турции исламский компонент не есть предметом какого-то особого интереса в отношениях с государствами бывшего СССР как частью исламского мира. Его место занимают рефлексы пантюркистской ориентации, подогревающие особый интерес к тюркоязычным государствам региона, прежде всего к Азербайджану.

Однако, несмотря на то, что так называемая турецкая (т.е. светская) модель была выбрана Узбекистаном и Азербайджаном в качестве альтернативы иранской, степень влияния ислама на социально-политическую жизнь Центральной Азии оказалась меньшей, чем в самой Турции. Такая ситуация вряд ли может полностью устраивать последнюю, дискредитируя в некоторой степени важный для ее истеблишмента образ Турции как самой прозападной исламской страны. Это делает сомнительными ее притязания на роль “посредника” между “цивилизованным” Западом и вновь созданными “исламскими” тюркскими государствами Центральной Азии.

Существенным моментом для разных исламских государств является различная, но всегда имеющая место дистанция между позициями официального духовенства, радикальных общественных организаций и политического истеблишмента. Это различие весьма характерно для АРЕ, где взаимоотношения между первыми и последними могут принимать форму открытого конфликта, противостояния, а между вторыми и первыми - острой полемики.

Саудовская Аравия является наиболее значительным источником распространения идей исламского фундаментализма. Однако не следует рассматривать экспорт данной идеологии в качестве компонента внешней политики Саудовской Аравии как субъекта международного права (наиболее распространенный стереотип, культивируемый средствами массовой информации). Ваххабизм имеет непосредственное отношение к возникновению Саудовской Аравии как независимого государства. Вслед за тем между возглавившей государство династией Аль-Сауд и последователями Муххамад Абд ал-Ваххаба был заключен своеобразный компромисс о разделе сфер влияния, на основании которого духовная (религиозная) сфера жизни общества, суды, а также традиционно исламские институты - собственно культовые объекты (включая земельные владения), в том числе важнейшие для всего исламского мира святыни Мекки и Медины, - были переданы под контроль шейхов Неджда. Таким образом, сформировалось своеобразное разделение властей. Формирование внутренней и внешней политики государства осталось прерогативой правящей династии. За последние десятилетия обозначились определенные противоречия между официальной властью и религиозными кругами государства. Агрессивная позиция ваххабитского духовенства подвергалась критике, в частности со стороны короля Фахда.

Правящие элиты ни Саудовской Аравии, ни Египта не проявляют заинтересованности в исламизации стран региона, однако определенные круги этих государств оказали в период “религиозного бума” значительное влияние на развитие ислама, в частности в Узбекистане (и прежде всего в Ферганской долине). Политический ислам распространяется в регионе усилиями различных организаций, не имеющих статуса государственных.

Основными формами этого влияния являются: подготовка по специальной программе мулл, обеспечение легальных и нелегальных религиозных центров соответствующей литературой и техническими средствами, финансирование строительства мечетей и медресе неортодоксального толка, а также обучение в них студентов; “обработка” студенческих групп, стажирующихся на Ближнем Востоке. Такая деятельность не может быть запрещена или существенно ограничена даже наиболее секулярными режимами, связанными международными обязательствами на межисламском уровне.

В конце 80-х - начале 90-х годов подобную активность Саудовской Аравии подогревало опасение, что роль религиозного “донора” в регионе полностью переберет на себя Иран в лице поддерживаемой им Партии исламского возрождения. Затем прибавили озабоченности усиливающиеся связи Узбекистана, Туркменистана и Азербайджана с Израилем и Турцией - еще одними региональными конкурентами Саудовской Аравии. Хотя сделанные в конце 80-х - начале 90-х годов прогнозы зарубежных экспертов о возможности роста поддерживаемых некоторыми кругами в Саудовской Аравии неортодоксальных экстремистских течений и не оправдались, тем не менее “ближневосточный” фактор влияния на динамику религиозной ситуации все еще сохраняет силу.

Для Египта, одного из государств Ближнего Востока, обладающих наибольшим внешнеполитическим весом, влиянием, широко вовлеченным в различные международные инициативы, определяющим фактором политики по отношении к Каспийскому региону является, безусловно, прагматический компонент. В этой связи Египет стремится к сохранению и развитию исторических связей с постсоветскими странами, ищет дополнительные точки опоры во внешнем мире, возможности восстановления второго полюса, утрата которого негативно сказалась на внешнеполитическом потенциале арабских стран, что способствует сохранению приоритета России во внешней политике и тенденций к рассмотрению прочих республик преимущественно в контексте СНГ. При этом на другом уровне заметен явно повышенный интерес к независимым исламским республикам и автономиям России. Эти выводы мы основываем, в частности, на анализе деятельности Фонда сотрудничества со странами СНГ при египетском МИДе и контактах с чиновниками МИДа, включая начальника Управления Европы. Функция Фонда сводится в основном, образно говоря, к поддержанию определенного уровня напряжения в коммуникативной сети (пользуясь лингвистическим термином, общение сохраняется на фактическом уровне), при этом просматривается прагматическая задача - сохранить контакт с некогда мощным вторым полюсом. Для Египта в принципе имеет определенное значение фактор возможного влияния региона на состояние мировой конъюнктуры рынка нефти. Но этот момент по-настоящему волнует только мощных арабских нефтеэкспортеров – страны Персидского залива. О таком интересе свидетельствуют их усилия, направленные на отслеживание информационных потоков из стран региона.

Исламизация вплоть до ее крайнего проявления - распространения идей исламского фундаментализма, как не парадоксально, может быть рассмотрена как один из аспектов регионализации, а именно - коммуникативный. В систему международной коммуникации включаются не только реальные, экономические, ценности, но и ценности символические, которые “в ряде случаев существенным образом предопределяют то или иное политическое поведение государств” (Почепцов Г.Г. Теория и практика коммуникации. М., 1998. С. 314). Развитие различных каналов коммуникации между постсоветским мусульманским пространством и странами Ближнего Востока привело к попыткам переосмысления этого географического термина рядом западных исследователей. Так, в понимании DАVО (Deutsсhе Аrbеhitsgemeinschaft Vоrderеr Оrient - Немецкая ассоциация ближневосточных исследований) современный Ближний Восток включает помимо арабских стран, Турции и Израиля - Иран, Афганистан, Пакистан и ныне независимые государства Кавказа и Центральной Азии. При спорности такого нового концепта можно уверенно говорить о том, что, по крайней мере, социокультурные стандарты, ценности и некоторые особенности политической культуры, традиционно ассоциирующиеся с Ближним Востоком, приобрели в регионе больший вес.

Исламский фундаментализм за поверхностным уровнем чисто теологической полемики скрывает не столько некую антизападную идеологию, сколько идеологию регионализма, основной целью которой является утверждение региональной монополии на ценности и противодействие факторам внешнего влияния. Основным оппонентом его выступает Запад. Но в сфере действия других сил - например, в Персидском заливе, острие пропагандистских усилий фундаменталистов направлено против проникновения индийского капитала (листовочная кампания в ОАЕ).

Когда речь идет о безопасности, вопрос об исламизации региона ставится обычно в очень упрощенном контексте: хорошо ли это, опасно ли это с точки зрения общего уровня конфликтности в современном мире? Эта обеспокоенность имеет и конкретный экономический смысл: смогут ли государства региона вывести свои основные ресурсы на мировой рынок, получит ли какая-либо из соседних стран право монопольного контроля за экспортными коридорами?

На самом деле данная проблема не может иметь такого строго оценочного измерения. Исламизация, с геополитической точки зрения, означает не более и не менее, чем реинтеграцию региона в свой исконный исторический контекст, развитие различных каналов коммуникации, связывающих Прикаспий с исламским миром, от которого он оставался изолированным, будучи частью Российской империи и СССР.

Вопрос о возможном росте конфликтности в связи с исламизацией Прикаспия должен быть переформулирован как вопрос о соответствующих тенденциях в ключевых исламских государствах и их способности распространиться на вновь обретенную периферию. Логично ожидать, что эти тенденции смогут проявиться в степени не большей, чем в центрах их формирования.

Если для Запада исламский ренессанс, происходящий в регионе, в большинстве случаев синонимичен распространению исламского фундаментализма, то для самого исламского (арабского) мира, в том числе секулярных и прозападных режимов, - это явление скорее позитивное. Если для Запада исламизация вызывает сомнения (не грозит ли она снижением безопасности?), то для Востока - она в общем смысле делает северного соседа более понятным, доступным и, следовательно, безопасным - расширяемая таким образом территория дар-уль-исляма означает расширение территории мира. Для широких слоев населения стран региона усиление роли ислама в жизни общества на всех ее уровнях также означает восстановление нормальной среды обитания.

Регионализация предполагает выход на качественно новый уровень коммуникации в пределах данного региона. Помимо развития экономических связей это предполагает поиск и нахождение общего коммуникативного кода в самом широком смысле этого слова – т.е. общего языка.

Сам факт широкой полемики по вопросам ислама в обществе - любые возможные дискуссии на тему "Ислам и ...." заставило всех, включая немусульман, проживающих на территориях государств Центральной Азии, Северного Кавказа и Азербайджана, осознать (переосмыслить) его как часть ИСЛАМСКОГО МИРА.

Однако развитие международных коммуникаций на линии постсоветский - классический Восток, по крайней мере в потенции, процесс двусторонний. Можно представить себе некий гипотетический пока поворот событий, при котором - в случае успешного экономического развития на основе полномасштабной интеграции в мировую экономику в условиях сохранения теперешних преимущественно секулярных форм управления - страны региона станут играть более активную роль фактора социального прогресса всего исламского мира. Даже в контексте современной, неустойчивой пока ситуации эти страны в силу созданной социальной инфраструктуры (качество рабочей силы) и промышленного потенциала имеют ощутимо больший потенциал перед лицом процессов глобализации, чем многие государства исламского мира.

Контент-анализ большого массива публикаций о роли ислама в религиозном возрождении Центральной Азии и Кавказа показывает, что зарубежный ислам рассматривается в них преимущественно как некая однородная сила, проявление как бы некоего единого плана реисламизации региона, к тому же чаще всего в этом контексте в качестве наиболее активных действующих лиц упоминаются Саудовская Аравия, Иран, Турция и Пакистан. При этом практически не учитывается факт наличия внутренней общественной полемики по проблемам политического ислама в самих этих странах, наличие групп, имеющих весьма различную точку зрения на роль ислама в системе власти.

Следует учитывать и тот факт, что с геоэкономической точки зрения исламский мир также не представляет собой единого целого и распадается на несколько регионов с разными векторами развития: Магриб и другие средиземноморские страны - АРЕ и ХК Иордании на протяжении последней декады особенно интенсивно развиваются в сторону экономической интеграции с Европой, проявлением чего служат средиземноморские инициативы (вспомним Барселонскую конференцию, Соглашение о свободной торговле между Тунисом, Марокко, Египтом и ЕС).

Для арабских государств Персидского залива господствующим внешнеэкономическим вектором выступает Южная и Юго-Восточная Азия.

Произошедшая после примерно полуторавековой разлуки встреча ранее живших вместе народов происходит на фоне возрождения старых стереотипов восприятия друг друга. Северный Кавказ больше помнит Османскую Турцию, чем успел узнать о Турции-члене НАТО. Иран, по-видимому, несколько преувеличивает фактор своего исторического культурного влияния на Азербайджан и Среднюю Азию. “Iran is considered as a great social, cultural, and economic source of inspiration for the Caucasus and central Asia republics” (по материалам IPIS). Этот момент существенен в определенной степени, наверное, только по отношению к Таджикистану (но не всем его районам).

Отношение к постсоветским исламским собратьям в странах исламского мира в основном как “братьям меньшим”, обездоленным объектам помощи. “After two centuries under Tsarist and communist regimes, Central Asia people gained their independence. Poor and undeveloped, without necessary social and governmental infrastructures, and being busy with factional conflicts, these countries faced a series of great difficulties” (IPIS).

Бедность и недостаточный уровень развития всегда относительны - в данном случае в сравнении с уровнем развития основной массы стран исламского мира постсоветские страны бассейна Каспийского моря вовсе не так уж бедны. Это утверждение верно разве что в отношении обделенности этих стран в смысле получения ими равного доступа к исламскому наследию.

На определенном этапе наблюдалась, таким образом, ситуация коммуникативного барьера, несоответствия представлений партнеров друг о друге.

Очевидно, что ситуация вокруг ислама в регионе вступила в свою новую стадию развития. Если первый этап (конец 80-х) характеризовался быстрым и фактически бесконфликтным расширением места и роли ислама как в повседневной жизни, так и в государственной идеологии, а второй (1990-1993 гг.) - активизацией неправительственных исламистских движений, происходивших на фоне разгорания таджикского конфликта, то нынешняя фаза развития религиозной ситуации может характеризоваться как полоса стабильного развития ислама, его относительной деполитизации.

Хотя влияние внешних факторов, которые потенциально могут дестабилизировать социально-политическую ситуацию в регионе, сохраняется - исламский мир уверенно шагнул за железный занавес и можно отметить при этом, что религиозная доминанта уже самостоятельно не является источником социальной и политической нестабильности. Она все больше уступает место экономическим и этническим факторам, но в то же время служит коммуникативному сближению региона с исламским миром, надеясь иметь долговременный эффект, который необходимо учитывать как важный компонент в стратегии сотрудничества со странами.