Украинско-российские отношения в зеркале опасного мифа
Алексей Константинович Шевченко -
государственный эксперт Национального
института украинско-российских отношений.

ЭТНИЧЕСКИЙ МИФ ИЛИ ПРИЗРАК ВОСТОЧНОГО СЛАВЯНСТВА
Логика построения данного мифа крайне проста и на первый взгляд не
находится в противоречии со здравым смыслом. Констатация этнического и
языкового родства трех восточнославянских народов (русского, украинского и
белорусского), тезис про Киевскую Русь как общую историческую колыбель этих
народов подталкивают идеологов этого направления к положению о том, что
перечисленные народы представляют собой один народ, искусственно
разделенный польско-литовской экспансией.
Отнюдь не очевидный тезис о "старшем брате" (который был официально
введен в оборот сталинской пропагандистской машиной в 1936 году ввиду
необходимости возрождения российского национал-патриотизма перед лицом
немецкой военной угрозы) доказывается путем чисто этимологических игр со
словом "русский" и его производными. Самоназвание древнего Киевского
государства ("Русь") и народа, населявшего это государство ("русы"), дает
основание идеологам говорить об этническом тождестве древних русов и
современных русских и тем самым не только заявить о родстве с украинцами и
белорусами, но и выдвинуть уже откровенно дискриминационный по отношению к
этим народам тезис о своем историческом первородстве и приоритетном праве
на древнее культурное наследие.
Мифологема "старшего брата" широко использовалась уже в построениях
имперских идеологов царской России прошлого века (Уваров, Магницкий,
Катков, Победоносцев) и без всяких изменений перекочевала в
пропагандистские клише советской официальной исторической науки. По поводу
этих эрзац-научных положений Авторханов писал: "Издревле, аргументируют
советские историки, Русь делилась на три ветви - Великая Русь
(Великороссия), Малая Русь (Малороссия) и Белая Русь (Белоруссия). Скоро
образовалась и четвертая ветвь - Новороссия. Вся прошлая история этих
ветвей - их перманентная борьба за воссоединение вокруг их общей матушки -
Великороссии. В этой борьбе, доказывают советские историки, образовались
два лагеря в украинской политике и культуре: большой прогрессивный лагерь
сторонников воссоединения Украины с царской Россией и маленький
реакционно-националистический лагерь противников России. По этой схеме
гетман Богдан Хмельницкий - прогрессист и герой, а его сын и гетман
Правобережной Украины - реакционер и националист, потому что сын хотел
исправить ошибку отца и восстановить украинскую независимость от Москвы,
опираясь на Польшу, как эту ошибку хотел исправить и второй гетман после
Мазепы - Павло Полуботок (1722-1723)".
Положения о родстве трех славянских народов кажутся столь очевидными для
массового сознания, что отстаивание российских великодержавных мифологем
оказывается уделом не только убогих идеологических ретроградов. Интересное
свидетельство реанимации этих мифологем мы находим в публицистике последних
лет Александра Солженицына, которого никак нельзя заподозрить в
сознательной имперской государственной ангажированности. Последним таким
свидетельством выступает книга писателя "Россия в обвале". Эта книга
интересна прежде всего своей субъективной честностью и бесстрашием в
фиксации самых грозных симптомов современной российской общественной жизни.
Однако в ней все перепутано: отдельные характеристики поражают своей
точностью, но они соседствуют с тезисами, оставляющими нетронутыми все те
советско-имперские клише, против которых выдающийся писатель боролся всю
свою жизнь. Особенно ярко эти реликты имперского стиля мышления проявляются
у писателя в его отношении к украинскому вопросу.
Применительно к этой проблеме Солженицына роднят с предшествующей
российской традицией следующие черты:
- подчеркнуто антиукраинская позиция, проявляющаяся в абсолютно
негативном отношении к феномену украинской независимости. Это негативное
отношение можно проследить на нескольких уровнях. Во-первых, на уровне
неприятия этой возможности в принципе и квалификация свершившегося события
как результата "антирусского импульса". (В этом контексте Беловежское
соглашение оценивается писателем лишь в терминах распада российской
государственности, предательства руководством национальных республик
интересов не только русского, но и собственных народов, чисто меркантильным
интересом подавляющего большинства народов отделившихся республик, в том
числе и украинского.)
Во-вторых, на уровне интерпретации условий отделения Украины от России
как дискриминационных по отношению к последней. (Сюда относятся и обвинения
в адрес Украины в "непомерном расширении" украинских территорий за счет
российских, в частности, за счет южных областей Новороссии и Крыма, а
присвоение Украиной Севастополя писатель прямо определяет как
"государственное воровство". );
- декларирование союза "трех братских народов" в духе восточного
панславизма (хотя писатель заявляет, что он противник панславизма как
доктрины).
Подобная скрытая имперская позиция Солженицына приводит к тому, что
вместо попытки понять украинский сепаратистский импульс мы находим в его
книге все те же имперско-советские пассажи о дружбе и любви двух братских
народов. Вместо элементарного уважения к возникшему государственному
суверенитету Украины мы видим сентиментально-патерналистское размазывание
старых штампов, в которых напрочь отрицается идея украинской
государственной независимости: "Именно потому, - пишет писатель, - что я
испытываю к Украине самое родственное чувство, люблю ее, - я так же не
желаю ей "державного" развития, как не желаю его и России".

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ МИФ
В отличие от прекраснодушных и любвеобильных излияний сторонников
всеславянского (или, в крайнем случае, трехславянского) единства
геополитика предпочитает разговор с позиции силы, хотя и пользуется
терминологическими эвфемизмами для интерпретации политических действий,
откровенно связанных с насилием. Например, сторонники геополитической
версии истории России никогда не употребят термины типа "империализм",
"завоевательная политика", а в лучшем случае - "территориальная экспансия",
"расширение границ", "собирание русской (!) земли" и т.д., причем сделают
это с обязательной ссылкой на объективные законы геополитики. Классической
схемой объяснения истории России с геополитической точки зрения стала схема
историка Ключевского, согласно которой российская экспансия выглядела как
результат необходимости выйти к естественным географическим границам и
обеспечения безопасности этих границ.
В отмеченном контексте интересна геополитическая мифология евразийцев,
чье самоназвание подчеркивает примат геополитической российской
идентификации над этнической (хотя полностью обойтись без последней они не
смогли). Евразийство интересно для нас как серьезная методологическая
оппозиция славянской идее (и именно поэтому пути решения "украинского
вопроса" в рамках этого течения, альтернативные догмам о "старших" и
"младших" славянских братьях, также могут быть крайне показательными). Один
из классиков этого направления в русской общественной мысли, Николай
Трубецкой вводит в идиллические славянофильские медитации парадоксальный
тезис о "туранском элементе" не только в русской культуре, но и в русской
крови. Согласно этому тезису, русские даже на чисто этническом уровне не
являются исключительно славянами, что уже само по себе позволяло достаточно
скептически отнестись ко всякого рода панславистским спекуляциям.
Очевидно, что в течениях евразийского толка роль российской
великодержавности идеологически гораздо ярче акцентирована. Тем интереснее
проследить, каким образом эта великодержавность обосновывается.
В случае с Трубецким, который был профессиональным историком культуры,
крупным филологом и лингвистом, трудности этого обоснования были тем более
велики, что он прекрасно отдавал себе отчет в двух очевидных фактах:
во-первых, в том, что украинская культура существенно отличается от русской
своей европейской направленностью, во-вторых, в том, какую роль сыграл Киев
в европеизации и формировании современной великорусской культуры. "Таким
образом, - пишет Трубецкой, - старая великорусская, московская культура при
Петре умерла, та культура, которая со времен Петра живет и развивается в
России, является органическим и непосредственным продолжением не
московской, а киевской, украинской культуры".
Констатировав этот очевидный факт, исследователь задается
фундаментальным вопросом о соотношении этой общерусской культуры с
"локальными" культурами трех славянских народов: "Должна ли эта новая,
реформированная культура быть общерусской или же общерусская культура вовсе
существовать не должна, а должны быть созданы новые, реформированные
культуры для каждой отдельной разновидности русского племени?" Конечный
тезис о том, что "украинская культура должна стать индивидуацией культуры
общерусской", может показаться непредубежденному читателю нарушением
элементарной логики, однако этот вывод вполне согласуется с манипулятивной
техникой идеологического сознания, в которой логика подменяется
наращиванием суггестивного воздействия на воображение.
В нашем контексте интересен концепт "общерусской культуры", поскольку в
нем скрыт ход, весьма характерный не только для евразийства, но и для
последующих попыток решения российской "квадратуры круга", т.е. проблемы
взаимоотношения между русской культурой как культурой конкретного этноса и
общегосударственной объединяющей идеологией как выразительницей
мировоззрения всех народов России. Как всякая мифологема, термин
"общерусское" наделяется неопределенным значением, т.е. в различных
контекстах ему придается смысл то великорусского, то
универсально-имперского. Технология такой подмены следующая: сначала
универсальное (общерусское) отождествляется с государственным имперским
принципом, объемлющим местные народности и культуры, затем с национальным
русским, которое оказывается особым этническим субстратом-носителем этого
универсализма и обладает правом привилегированного представительства от
имени этого имперского "общерусского" и эксклюзивным правом на эту всеобщую
государственную и культурную собственность.
Данная подмена, как уже указывалось, опирается не на рациональное
доказательное мышление в терминах права и законности, но на скрытую другую
фундаментальную мифологему, которая здесь молчаливо подразумевается. Речь
идет о русском мессианизме, его "богоносной" функции в мировой истории, в
созидании "Нового Иерусалима", "Святой Руси", материальным эквивалентом
которых выступает Империя (бесконечные исторические вариации на темы
"Москва - Третий Рим" монаха Филофея).
Это сцепление в российском общественном сознании национального и
имперского играло и продолжает играть в российской истории роковую роль.
После распада СССР юридически не-
обоснованные претензии России на территориальную, материальную и
культурную собственность всех народов Советского Союза и каждого из них в
отдельности не раз отмечались журналистами, юристами, политологами,
публицистами. Однако юридическая необоснованность этих претензий, будучи
переведенной в плоскость национального мифа, обросшего расхожими
идеологическими штампами массового сознания, сразу же оказывается глубоко
понятной и мотивированной для носителей этого сознания.
Например, проблема Крыма, вокруг которой поломано столько копий в
украинско-российских отношениях, вся пронизана этой мессианской мифологией.
К ней относится, например, миф Севастополя как "города русской славы",
ставший расхожей картой для политических игр и верным средством манипуляции
общественным мнением. Если хоть на мгновение выйти за пределы этих
мифологем, то можно сразу же возразить, что Севастополь есть место воинской
славы всех народов России, в частности украинских моряков, которые во время
Севастопольской кампании прошлого века служили в российском Черноморском
флоте (здесь уместно было бы привести пример легендарного матроса Кошки,
известного нам еще из школьных учебников).
Однако для понимания причин постоянного возрождения этих мифов
необходимо иметь в виду их связь с мессианским российским сознанием,
которое не приемлет постановки проблем в ключе европейских стандартов
рациональности, но, постоянно отождествляя национальное и имперское,
русское и российское, заявляет о своих исключительных правах на общее
"евразийское" наследство. В работах Трубецкого мы и сталкиваемся с
демонстрацией технологии этих отождествлений и постоянных подмен,
демонстрацией того, как тесно оказываются переплетенными геополитическая
имперскость и чисто русский этнический национализм в российском
историософском мифе. Общность исходных посылок обоих доминирующих
российских мифов приводит к их сходству и в решении "украинского вопроса".
И если славянофил Солженицын при упоминании о непомерном расширении
украинской территории и "воровском" присвоении Севастополя разбавляет свое
негодование сентиментальным любовным чувством по отношению к своим младшим
украинским славянским братьям, то неоевразиец Александр Дугин весьма далек
от каких бы то ни было сантиментов. Поэтому он формулирует "украинский
вопрос" куда более открыто и цинично: "Суверенитет Украины представляет
собой настолько негативное для русской геополитики явление, что в принципе
легко может спровоцировать вооруженный конфликт: Украина как
самостоятельное государство с какими-то территориальными амбициями
представляет собой огромную опасность для всей Евразии, и без решения
украинской проблемы вообще говорить о континентальной геополитике
бессмысленно. Это не значит, что культурно-языковая или экономическая
автономия Украины должна быть ограничена и что она должна стать чисто
административным сектором русского централизованного государства (как до
некоторой степени обстояли дела в царской империи или при СССР). Но
стратегически Украина должна быть проекцией Москвы на юге и западе".

МИФОЛОГИЯ КВАЗИРЕШЕНИЙ
Анализ стойкого российского мифа свидетельствует, что теперешние
проблемы украинско-российских отношений не являются результатом происков
"злых дядь" в Совете Федерации, Госдуме или правительстве РФ, но
естественным образом возникают из-за нерешенности основных проблем
российской национальной и государственной идентификации.
Мифологические квазирешения этих многовековых российских проблем
являются основным препятствием для их реального решения. Вот две цитаты.
"Думается, что спасением России может стать только новая форма идеи
империи (державы), так сказать империи ХХI века" (Вл. Никитаев).
"Русский народ, единственный законный наследник античности и
христианской имперской идеи, несет в истории мессианскую идею. <...>
Мировое призвание России состоит в настоящее время в том, чтобы остановить
гибельное движение западной цивилизации. Если Россия не сумеет исполнить
эту задачу, христианский мир придет к своему окончательному падению"
(Георгий Давыдов).
Под этими высказываниями могли бы подписаться Юрий Лужков, Геннадий
Зюганов, Владимир Жириновский, Альберт Макашов и сотни тысяч других
российских национал-патриотов. Потому что они принадлежат всем и никому и
являют собой ту мутную мифологическую взвесь, в среде которой пропадает
способность рационально мыслить. В пределах этих мифологем абсолютно
невозможен диалог.
В рамках мифологических координат невозможно цивилизованное решение
насущных проблем в сфере украинско-российских отношений - ни политических,
ни территориальных, ни культурных - никаких. Возможен лишь обмен мифами и
контрмифами, сформулированными с категорической безапелляционностью. Если
массовое погружение в эту мифологическую топь станет безальтернативным
выбором для наших государств, его последствия будут катастрофичны.

Киев