“НАУКА—ПОЛИТИКА—ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВО”. (Москва) 1999, №1-2. С.174-177.
/с.174/ Реальный ход истории не позволяет найти ее общую формулу. История существует в виде огромного числа разнородных потоков, течений, процессов и т.д., возникающих и угасающих, сходящихся и расходящихся, взаимодействующих, противодействующих либо вовсе не соприкасающихся друг с другом. Движение истории обнаруживает себя в экономической, духовной, политической деятельности, важнейший импульс которой дает культура, понимаемая как потенциальная возможность истории. Любая историческая линия может быть воплощением доминирующей культурной системы и/или ее отрицанием — “антикультурой”.
Мировая история представляет собой сверхвременное единство общественной жизни различных культур и народов, охватывающее их прошлое, настоящее и будущее и взятое не в линейной последовательности отдельных периодов, потоков или формаций, не в их чередовании, а в переплетении многих локальных историй, подчиняющихся особым логикам развития. Новые исторические линии никогда не начинаются “с нуля” и никогда не уходят в безвестность и пустоту. Философия изучает мир с разных точек зрения и принимает одну из них в качестве “общей интуиции действительности” (В.В.Зеньковский) — история всегда подвергается реконструкции, идеализации и моделированию в свете той или иной идеи.
История России предъявляет целый ряд фактов, изучение связей между которыми позволяет установить одну из важнейших тенденций ее развития. Так, мыслителями прошлого, начиная с неистового протопопа Аввакума, неоднократно фиксировались трагические разрывы живой ткани российской истории. В дальнейшем эта особенность была отмечена многими учеными, которые обосновали ее теоретически (более других преуспели в этом плане славянофилы и представители религиозно-этической школы — Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, С.Л.Франк и др.). “От всех этих порывов, колебаний из стороны в сторону /.../ в общественном сознании отразилось, кажется только одно /.../ историческое представление — что русская жизнь сошла со своих прежних основ и пробует стать на новые, — указывал В.О.Ключевский, очевидец очередного крутого поворота. — Русская история опять разделилась на две неравные половины периода, дореформенную и пореформенную, как прежде делилась на допетровскую и петровскую, или древнюю и новую, как они еще назывались”[1].
Исторические ряды действительно проходят через своего рода узловые пункты, в которых появляется возможность выбора дальнейшего пути, а затем общественная жизнь вновь устремляется в определенное русло, причем не обязательно новое.
Однако неясно, что же происходит с теми социальными силами, которые предлагали какой-то иной, альтернативный, исход. Как скоро они сходят с исторической арены? Неужели они все разом подключаются к реализации вновь открывшегося курса? Если нет, то куда они уходят?
Исторические разломы много раз выводили на первый план мощные движения, которые не то чтобы не вписывались в логику исторического развития вообще (появление исторических зигзагов, резких поворотов и потрясений трудно отнести к числу невозможных явлений), напротив, они не несли в себе ничего принципиально нового и были вполне узнаваемы, зато ни в малейшей мере не соответствовали логике доминирующего к тому времени причинно-следственного ряда. “Нарушители спокойствия” явно не вписываются в существующую систему общественных норм, ценностей и отношений, несут на себе отпечаток архаичности, чрезвычайно устойчивы и, главное, непонятно как проникают в позднейшие эпохи. Очевидцы происходящего меньше всего ожидают их увидеть. Возникают ли эти течения впервые — “из ничего” и “ниоткуда” — или как-то связаны со стародавними, казалось бы, давно канувшими в лету потоками?
Периоды глобальных социальных потрясений помимо всего прочего известны еще и бесконечно богатым духовным миром, не вписывающимся в какие бы то ни было рамки. По прохождении критической фазы развития все это многоцветие, как правило, столь же быстро сходит на нет, сколь и проявляется, чтобы вновь заявить о себе через десятки, а то и через сотни лет. И хотя всякий исторический /с.175/ факт и история отдельного народа вполне индивидуальны, тем не менее образующие их элементы духовной и общественной жизни — начала истории — неизменно повторяются. При этом в рамках одних культур, этнических групп или социумов можно наблюдать достаточно определенный “комплект” таковых оснований, тогда как в иной среде они практически не обнаруживаются. Существует ли между этими явлениями какая-либо связь — устойчивая, эпизодическая или случайная? Можно ли отнести их к одним и тем же: историческим потокам или их следует рассматривать чисто ситуационно?
Характер и особенности искомой связи вырисовываются более четко, если видеть в истории не одно только целое, бесконечное и однородное, но различать в ней господствующие (доминирующие, фасадные) линии развития, действующие открыто и фиксируемые обычно в рамках так называемой “политической истории”, и теневые (скрытые) потоки и течения, которые действуют “в тени” основных исторических линий и лишь время от времени обретают самостоятельное значение. Совершенно очевидно, что теневые потоки существуют и как культурные, формирующие важнейшие побудительные причины и установки социальной деятельности, и как социальные, так или иначе их воплощающие.
Любая жизнеспособная историческая культура всегда прирастает в граничной сфере своего социального изменения (воплощения), приобретая новые знания, умения, мотивации, создавая новые социальные институты, перестраивая общественные отношения и т.д., но этот прирост сопровождается установлением течений периферийных, являющих собой побочный результат утверждения основной (доминирующей) линии развития и бегущих прочь от нестабильной ситуации. Поэтому можно утверждать, что теневые потоки образуются силою движений, не вписавшихся во вновь открывшиеся исторические линии. “Победители” открывают новые пути социального развития, “проигравшие” не исчезают совсем, они меняют форму своего существования. Принадлежность отдельных явлений и движений к тому иди иному потаенному потоку может быть установлена относительно общности, генетической связи и жесткого противостояния заложенных в их основание ценностей, воззрений или мотиваций, а также соответственно способу и условиям их проявления.
На особое место в истории Московской Руси и России вправе претендовать мощный мировоззренческий полюс, утвердившийся у самого основания великорусского этноса и ушедший “в тень” в середине XVII века. Сложившаяся первоначально в XV-XVII вв. совокупность воззрений, мотиваций и стихийных установок, так никогда и не оформившаяся в законченную теоретическую систему, довольно прочно увязывается в целостный культурный комплекс. Последний может быть обозначен как “святоотческий”, или “святорусский” — соответственно теме сохранения истинной святости и древнего (“в правилах святых апостол и святых отец”, как сказано в Соборном уложении 1649 г.) благочестия “православной Руси”, доминировавшей тогда в массовом сознании. Живущий идеей земного устроения “православного царства Божий”, объединяющий в себе обостренное — ветхозаветное и апокалиптическое — переживание истории с полной отчужденностью от ее реального хода, “святоотческий” комплекс и его модификации являют себя во всей полноте лишь в условиях исключительных, исполненных крайностей и сходных со временами его возникновения (например, в 1612 году, 1812 году, 1917—1920 гг. и т.д.). Он укореняется в нравах, привычках, бытовых стереотипах, приобретая, таким образом, огромный запас прочности в отношении внешних воздействий и социальных перемен.
В XVII веке “святоотческий” комплекс совершенно по-разному заявляет о себе в Смуте и в Расколе, и эта двойственность сохраняется в нем и далее. Сохранение государственности в огне Смуты и великий Раскол русской культуры, старообрядчество, с которым, по словам В.В.Зеньковского, от православия “отходила в сторону /.../ утопия “святой Руси”, понимаемой как уже воплощенная в историю реальность”[2], освоение бескрайних просторов Сибири и разгром наполеонова воинства в Отечественной войне 1812 года и прочее должны быть рассмотрены как явления общего, постоянно колеблющегося между историей и сверхисторией, порядка, чьи духовные корни глубоко скрыты в мятущейся душе народа.
Начиная с эпохи Петра I развитие общественной жизни происходит в ее резком отрыве от традиционных (религиозных, прежде всего) начал культуры. Культурное “междуцарствие” оборачивается, как и в старину, новым “двоеверием”. Прежнее единство культуры разбивается, и это толкает одну часть общества на путь внешнего обустройства (к безудержной территориальной экспансии и поверхностному приобщению к модернистским ценностям) и оставляет вне государственной истории другую его часть, замыкающуюся в древнем строе жизни и склонную к взрывному преодолению возникшего разрыва. Ощущение “богооставленности” державы отныне прочно входит в массовое сознание и хотя до поры до времени не переносится на всю правящую династию, однако уводит прочь от всяких попыток мирного изменения существующих /с.176/ общественных отношений. Народная масса жила в двух противоположных культурных мирах, не будучи в состоянии отказаться ни от одного из них, что создавало почву для подмен, смешений взглядов, мгновенных переходов от страстной веры к откровенному нигилизму. Тем не менее жесткой предопределенности последующих событий не существовало — XIX век показал, что наличные культурные установки могли найти любой выход к исторической жизни.
В пореформенный период скрытые культурные установки прошлых эпох постоянно заявляют о себе, хотя теперь импульс к их проявлению приходит, как правило, извне. Так, немедленный отклик вызывает, прежде всего военная угроза со стороны иных стран, как это было в период Крымской 1853—1856 гг., и русско-турецкой 1887—1888 гг. войн, причем особенно болезненно переживаются именно внешнеполитические провалы и неудачи (поражение в русско-японской войне, военные неудачи времен Первой мировой войны), после которых массовое недовольство поворачивается как против государственного аппарата в целом, так и непосредственно против правящей особы. Нестабильность общественной жизни постоянно сохраняется, порой достигает весьма опасных пределов, однако за рамки устоявшихся начал все же не выходит.
Открытое столкновение разнородных социокультурных установок нельзя считать абсолютно неизбежным — длительное сосуществование открывало им реальный путь к сближению и выработке взаимоприемлемых форм единения. Источником всеобщего недоверия и ненависти становится мощное преобразовательное настроение, охватившее к началу XX столетия все социальные, группы и исторические течения, безотносительно формы их проявления.
Русская революция, величайшая в XX столетии, в своих массовых формах направляется духовными комплексами, подобными старомосковскому “святоотческому”, и предстает своего рода сбившейся с пути Реформацией. Она может также рассматриваться и как чрезвычайно запоздалая — и крайне неадекватная — реакция на ту социальную модель, которая начала утверждаться еще в XVII—XVIII веках и которая обрела достаточно зримые очертания лишь в самом конце XIX века. В неприятии тех или иных элементов этой реальностей как раз на какое-то время и сошлись устремления практически всех недовольных.
В целом в революции можно различать два сменяющих друг друга потока: радикальную интеллигенцию, стремящуюся направить ход истории в иное русло, и народную массу, отрицающую “новую” — “модернистскую” —. линию исторического развития. Первый поток, реализовавшийся в Феврале по-европейски демократической республикой, был настигнут, опрокинут и поглощен вторым, неизмеримо более мощным, на гребне которого утвердилась “партия кризиса”. По-видимому, только резкое ослабление важнейшего исторического начала отечественной культуры — ее религиозного полюса — могло “растормозить” еще более глубокие (и дремучие) пласты народного сознания. По свидетельству французского посла в России М.Палеолога, “с московских времен русские не были, быть может, настолько русскими, как теперь”[3]. С революцией в современную жизнь прорывается из прошлого необычайно мощный поток псевдорелигиозного типа, который становится решающей силой общественного развития.
Стихийная волна народного гнева, не укладывающаяся в рамки каких бы то ни было партийных программ, схлынула столь же внезапно, сколь и навалилась, расчистив место большевикам. Оппозиционные движения безжалостно искоренялись, потоки архаические, ужаснувшись содеянному, сами уходят “в тень” (социологические опросы 20-х годов показывают, что крестьяне — основная масса населения — возвращаются к привычному образу жизни и мечтают лишь о том, чтобы их оставили в покое). Коммунисты остаются один на один с историей, которую, как им представляется, они могут творить по собственному произволу.
Все это означает рождение еще одного потока, описывать который нет смысла — с ним мы знакомы не понаслышке. Достаточно задуматься над тем, почему в узловых пунктах советской истории — Октябрьской революции, гражданской войне и НЭПе, индустриализации и коллективизации, Отечественной войне и послевоенном периоде, перестройке и в условиях распада СССР — зачастую одни и те же люди действовали совершенно по-разному? Эти действия с трудом поддаются логическому объяснению, однако, не могут быть оставлены без внимания, ибо все эти колебания и внезапные повороты продолжались слитком долго и играли слишком важную роль, чтобы считать их простой случайностью.
События конца XX столетия стали закономерным итогом предшествующих семидесяти лет, и теперь стихийному разгрому подвергается весь сложившийся за это время культурный слой. Если вспомнить, как утверждалась “власть Советов”, какие процессы при этом были прерваны, какие культурные пласты были выворочены, если вспомнить о цене этих потрясений, то стоит ли удивляться массовой отстраненности от деяний разваливающегося государства? Теневой поток вырвался из плена и... парализовал волю огромного /с.177/ числа людей, ибо защищать уже было некого и не от кого.
Таким образом, рассмотрение путей становления некоторых теневых потоков российской истории позволяет вывести ряд важных умозаключений, могущих стать установкой к дальнейшему, более детальному исследованию:
* * *
Вывод о том, что в нашем “посттоталитарном” социуме отсутствуют условия для образования новых теневых потоков, представляется преждевременным. Приоритетные линии дальнейшего социального развития ныне, как и сто лет назад, окончательно не заданы. Характер формирующегося общественного устройства до сих пор не ясен, но вырисовывающиеся контуры давно не вызывают радости. Широко известный факт — уход огромной части населения от активной политической деятельности — означает не только то, что люди доведены до отчаяния и не верят больше в свою способность хоть как-то повлиять на “верхи”, занятые в основном собственными проблемами, но и то, что униженные и оскорбленные люди (или их потомки) еще вернутся в официальную историю. Динамика роста социальной напряженности свидетельствует о возврате общества к конфронтационной логике исторического развития.
Основы существования очередного теневого потока уже заложены. Проснется ли “спящий”, еще неизвестно, однако особенности его перехода в данное состояние показывают, что наука должна заняться проблемой отслеживания и “реисторизации” теневых потоков истории уже сейчас, желательно до “внезапного” прихода нового “17-го года”.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ключевский В.О. Русская историография 1861-1893
гг. //Его же. Неопубликованные произведения. -
М.,1983. С.182.
2. Зеньковский В.В. История русской философии. Т.1.
Ч.1. - Л.,1991. С.53.
3. Палеолог М. Царская Россия накануне революции. -
М.,1991. С.94.