Андрей МОКРОУСОВ
Киев

/ Літ. запис та упоряд. О. Коваленко.— К., 1998.— 130 с. (серія “Viva Vox”).

Сергий Данченко, руководитель киевского Театра им. И. Франко, главной сцены Украины, под конец века и на седьмом десятке выпустил первую свою книгу, разрушив тем самым устоявшуюся репутацию великого молчальника и пополнив ряд режиссеров-писателей от Станиславского до Брука etc. Впрочем, в отличие от сочинений своих гениальных предшественников и именитых современников, книга Данченко — это не трактат о мастерстве, не теоретическое эссе, не рабочая тетрадь или лирический дневник художника, но, скорее, коллаж “человеческого документа” (отрывочных воспоминаний, психологических зарисовок и т. д.), весьма контроверсийной рефлексии о поэтике театра и рассуждений о собственном театральном хозяйстве. Материал разнородный, однако органичный и добротный, а в качестве интриги, надежно, но не жестко крепящей всю эту жанрово-тематическую мозаику, выступает вынесенный в заглавие серии “viva vox” одного из самых значительных и загадочных персонажей современного украинского театра: в действительности книга не написана, а записана, наговорена режиссером и смонтирована составителем Оленой Коваленко. Вместе с тем, это не цикл интервью и не опыт в жанре диалогов сродни волковским, а провокационная и вполне продуктивная попытка выманить автора за пределы “четвертой стены”, закрепив в спонтанном монологе его “внутреннюю речь”.

Изысканная литературная форма этого монолога позволяет, правда, допустить, что спонтанность его умело имитирована, и перед нами все же хорошо структурированный артефакт, о чем свидетельствуют и сложный визуальный ряд, разработанный все той же О. Коваленко, и редкий в театральном издании научный аппарат. Читателю явлен тонко исполненный эталонный образ живого практикующего режиссера-классика, смелого эстетического консерватора и решительного традиционалиста (любопытно, что книга издана при поддержке радикально-постмодернистского Центра театрального искусства им. Леся Курбаса),— своего рода Командор. Беседовать с ним затруднительно, прекословить ему бессмысленно, обойти его невозможно. За ним три с лишним десятилетия нашего театра, за ним “Камінний господар”, “Річард ІІІ”, “Украдене щастя”, “Дядя Ваня”, новый мхатовский “Вишневий сад”, а еще “Енеїда” и “Тев’є-Тевель”, “Патетична соната” и “Король Лір”… — за ним славный большой стиль бесславной эпохи, за ним неоспоримое право одного из последних.

К.: Видавничий дім “КМ Academia”, 1998. — 130 с.

Павло Загребельный, возглавлявший некогда Союз писателей УССР, сегодня не занимает вообще никакой официальной должности. Он почти не появляется на людях, он почти слеп, и он пишет по роману в год. Его жанровая, историческая проза бывала достаточно качественной, всегда текла ближе к литературе, чем к Пикулю. В этой книге собраны иные его труды 1991—1997 годов, которые печатались частями в “Украинской газете”. Это — публицистика. Она острая и неангажированная, потому выглядит несколько старомодно. Размышления и мемории Загребельного касаются не только недавней политической жизни Украины. Материал разнообразный. Речь может идти о преимуществах исламского фундаментализма перед западным образцом демократии (очень последовательно продуманный миф). Или вдруг изложится концепция новой украинской утопии — в деталях. При этом много мотивирующего слова, исторических и не вполне исторических подробностей. Читать есть что, единственно, временами становится скучно.

К.: Час, 1998.— 575 с. (“Українська модерна література”)

У этой книги семьдесят авторов. Среди них Лесь Танюк, Иван Дзюба, Евген Сверстюк, Валерий Шевчук и Василь Стус. Для украинских шестидесятников Свитлычный был неформальным, но безусловным лидером “движения Сопротивления”, его связующим центром. Так что уже в начале семидесятых он оказался в лагере, а отбыв срок, умер в ссылке. Но кроме того, Свитлычный был еще и замечательным поэтом, переводчиком и критиком. Статьи этого мемориального сборника, прежде всего, биографичны: кто, когда и как знакомился, встречался со Свитлычным, о чем разговаривал с ним, как жил дальше. Так из подборки, посвященной, казалось бы, только Свитлычному, складывается эпопея украинского диссидентства. Ибо, как со всей откровенностью сказано в одной из статей: “диссидентство украинское — это был собственно Свитлычный и еще несколько сотен его мечтательных последователей”.

К.: Абрис, 1997.— 144 с.

Все книги Оксаны Забужко, беллетристристические или научные, сопровождаются нынче многозначительными флуктуациями в способной к разговорам части украинского общества. Избрав определенный имидж, исследовательница достигла с ним большой и смелой славы. Журналисты знают чего от нее можно ожидать и всегда наготове невдалеке от нее. Читателям она тоже нравится. Специалистам — по-разному. Эта ее работа обладает тройной притягательностью. Во-первых, она сделана на хорошем научном уровне. Во-вторых, написана очень неплохим языком. В-третьих, она новая. Под этим “новая” имею ввиду и время выхода, и научную идеологию, и самое содержание. Содержание. Для человека, который не может назвать себя специалистом по Шевченко, который из сведений о нем имеет только те, что были или есть сейчас в массовом употреблении — это большая неожиданность. Для более осведомленных интерес представляют сами личные выводы Забужки. Она все-таки неплохой литературовед, да и научную степень получила не на своих достаточно посредственных “полевых исследованиях”.

К.: Час, 1997.— 288 с. (“Українська модерна література”)

Ів.-Фр.: Лілея-НВ, 1997.— 320 с.

Карнавал, любовь, фантомы, съеденное и выпитое, борьба с чертом, оперная музыка, идеологические феномены, смерть автора. Таков приблизительный мотивный круг Юрия Андруховича. С этой точки зрения, да и с любой другой, кроме типографской, три аннотируемых романа (“Рекреации”, “Московиада”, “Перверзия”) образуют единство, сплошной текст. Андрухович, может быть, несколько однообразен, зато в нем есть постоянство. Помимо сюжетно-мотивного, это постоянство яркости, ясности, качества. Также ? прелестного, прельстительного языка и способности быть любимым публикой. Книги Андруховича любят, даже покупают, даже раскупают. Его известность, как бы она ни была в будущем раздута, вся уже заслужена им. И, как бы Андрухович не старался затеряться меж соратников по перу, для нового читательского сознания он один выделен “превыше прочих”. Добавлю, что в следующем номере Бюллетеня пойдет подробный разговор о нем.