Необычайно теплый декабрь 1999 года вновь свел разнонаправленные потоки восточноевропейской (“евразийской”) и “общеевропейской” (“трансатлантической”) интеграции. Российская Федерация и Беларусь образовали новое союзное государство. Россия и Китай еще раз подтвердили свою приверженность идее многополюсного мира. Европейский Союз заявил о своем грядущем значительном расширении: вслед за первой волной (Венгрия, Польша, Чехия, Словения, Кипр, Эстония) грядет вторая (Болгария, Румыния, Словакия, Латвия, Литва, Мальта). Вслед за ними наступит черед третьей волны (Турция). О допуске Украины – самого крупного из “чисто европейских” государств – в объединенную Европу на хельсинском саммите речь пока не шла, хотя в целом заявления о ее европейской ориентации были восприняты весьма благосклонно. В свою очередь, перед Украиной всегда настежь открыты двери и в российско-белорусский союз.

К какому же геополитическому берегу стремится сама Украина? Анализ украинской прессы показывает, что единодушия в украинском обществе по этому вопросу нет. “Левые” силы поддерживают объединение России и Белоруссии (по словам Председателя Верховной Рады А.Ткаченко, присоединение к союзу Украины - это “только вопрос времени”) и явно не воспринимают интеграционные устремления Европейского Союза (газета Социалистической партии “Товарищ” утверждает, что Украина для ЕС, “как пятое колесо для телеги”).

“Правые” прохладно встретили сообщение об образовании российско-белорусского государства (газеты “Факты” и “Сегодня” приводят слова Президента Л.Кучмы о том, что “мы не играем в эти игры”, “Киевские ведомости” с удовольствием цитируют негативные оценки Договора со стороны лидеров субъектов Российской Федерации – М.Шаймиева и Р.Аушева, а газета крымских татар “Голос Крыма” пишет, что “застарелый имперский синдром /…/ является главной движущей силой в создании политических альянсов сомнительного типа”). Напротив, хельсинский саммит получил среди сторонников западного вектора экономической интеграции положительную оценку, хотя “возвращение Украины в Европу” рассматривается ими лишь в весьма отдаленной перспективе.

Бросается в глаза то, что предлагаемые варианты выбора в основном обусловлены предпочтениями самих их авторов либо интересами стоящих за ними политических сил. Но дело, по-видимому, не только в том, какими нас хотят видеть или кем мы хотим быть, но и в том, кем (и как скоро) мы реально можем стать.

Легко заметить, что не торопится с “воссоединением” прежде всего сам Запад, разумно оговаривая этот важный шаг множеством предварительных условий. Трансформационный переход к “современному цивилизованному миру” затруднен ввиду полного отсутствия обоснованной технологии подобного рода свершений, которая была бы приспособлена к особенностям конкретных регионов. Поэтому и решать проблему придется в рамках традиционной для Восточной Европы социокультурной реальности, к которой ныне принадлежат Украина и Россия. Неоднородность действующих в рамках восточноевропейского геополитического пространства макрокультурных блоков не позволяет свершать подобные трансформации по политическому произволу, в сжатые сроки и абсолютно безболезненно.

Между виртуальным и реальным присоединением к Европе лежит весьма длительный срок, в течение которого мы будем представлены сами себе. Вспомним, что Боснии и Герцеговине, Черногории, Хорватии и Македонии было дано немало обещаний, но реальная помощь до них так и не дошла. Пока им предлагается довольствоваться в основном моральным удовлетворением от вклада в дело “защиты демократии”. Остается фикцией и широко рекламируемый Пакт Стабильности для стран Юго-Восточной Европы. Запад не знает, как его осуществлять и, главное, не имеет механизма (и средств) его реализации. Принятый НАТО курс на отрыв Косово от Югославии ставит под угрозу весь пакет хельсинских соглашений о послевоенных границах в Европе.

То, что мы нужны “цивилизованному миру”, это очевидно. Запад отводит Украине и России чрезвычайно важную роль, признавая их “наиважнейшими элементами европейской безопасности”, и, кроме того, рассматривает “франко-германо-польско-украинское сотрудничество” как “главное ядро безопасности Европы” после 2010 года.

Однако у этой радужной перспективы есть и оборотная сторона, поскольку предполагается, что “Россия превратится в буферную страну между Китаем и Европой”. Сомнительная честь по сдерживанию “буферной” России на границах объединенной Европы отводится буферной же Украине. Напрашивается явная аналогия с печальной судьбой тех “санитарных кордонов” (типа межвоенной Малой Антанты), которые Запад неоднократно пытался возводить на своих восточных рубежах.

Конечно, нельзя не признать, что вызов Запада действительно выступает важнейшим фактором восточноевропейской геополитики. Но верно и то, что она всегда испытывала влияние не менее мощных цивилизаций Востока. При этом наше общество давно втянуто в совершенно пустую дискуссию относительно того, станем ли мы частью изначально “процветающего Запада” или превратимся в неизменно “прозябающий в бедности Восток”. Непонимание реальных механизмов развития мировой истории толкает нас к опасным трансформационным экспериментам, провал которых грозит окончательным превращением восточноевропейского региона в историческое захолустье.

Будущее восточно-европейского геополитического пространства не может зависеть ни от политической целесообразности, ни от экономической конъюнктуры, ни от переменчивых настроений массового сознания, ни даже от воззрений элитных групп. Стратегия устойчивого геополитического развития должна строиться на цивилизационных основаниях, этно- и социокультурных началах, исторически присущих славянским и неславянским народам Восточной Европы.

Лишенная прочных исторических оснований геополитика всегда неустойчива, слаба и взрывоопасна. Геополитические пространства не создаются одним лишь экономическим интересом, но выстраиваются вокруг тех или иных макрокультурных концентров. На протяжении трехсот пятидесяти лет понятие общности восточноевропейского геополитического пространства – совокупного суперэтнического МЫ, объединяющего коренное славянское и неславянское население региона, – в нас присутствует. Безотносительно того, что под ним понималось – этноним, язык, культура, вера или общий политический центр. Показательно также то, что с позиций иных геополитических центров, восточно-европейское геополитическое пространство по-прежнему рассматривается, как единое целое.

Цивилизационное единение далеко не всегда трансформируется в геополитическое единство, но всегда выступает дополнительным основанием реального партнерства. Соответственно, необходимо различать совместное выстраивание единого геополитического пространства, предполагающее договорную фиксацию партнерских отношений и взаимную координацию внешнеполитических курсов, и самостоятельное выстраивание общего геополитического пространства, которое может осуществляться спонтанно, за счет привязки к определенного рода базовым ценностям. И если первый вариант оказался ближе для России и Беларуси, то Украина всегда склонялась ко второму.

Правда, геополитическое пространство Восточно-европейского региона никогда не было моноцивилизационным, поскольку в его создании активное участие принимали представители иных, неславянских цивилизаций. Как государственные образования Украина и Россия пребывают на линии разлома целого ряда цивилизационных сфер. Именно неоднородность макрокультурной системы (соприкосновение ряда вероисповедальных блоков, резкое несходство гражданских и правовых воззрений, полярные подходы к институту собственности и проч.) и диктует различные трансформационные императивы и формирует разнообразные направления геополитического развития.

Неудачи прежних социокультурных трансформаций, свершавшихся Украиной и Россией, свидетельствуют о том, что:

• резкая смена геополитических ориентиров и переход под власть чужеродных макрокультурных систем не приносит ожидаемого успеха и оборачивается политическим подавлением, экономической дезорганизацией и разрушением собственной культурной системы (известно, что православная Украина XVI-XVII вв. так и не нашла себе достойного места в католической Речи Посполитой);
• вновь созданные геополитические зоны не в состоянии с ходу превратиться в самостоятельные геополитические величины (Украина не сумела стать ни полноценным социокультурным полюсом, ни самостоятельным политическим центром даже на вершине своего успеха - во времена Богдана Хмельницкого);
• полноценные геополитические пространства складываются лишь в тесном контакте с изначально присутствующими здесь – автохтонными - цивилизационными системами (со второй половины XVII и на всем протяжении XVIII столетия Украина фактически являлась культурным центром Московского царства и Российской империи, частично сохраняла за собой эту роль и в составе СССР).

Показательно, что социальные основания российской геополитики превосходили своей мощью аналогичные структуры ее соседей, поскольку лишь Российское государство, единственное из всех православных стран, сохраняло в XV-XVII вв. политическую независимость. Зато они всегда были гораздо более неустойчивыми, например, в отличие от Украины, которая развилась на сохранившемся культурном основании прежних геополитических центров – Киевской Руси и Великого княжества Литовского. Украина XVI-XVIII вв. не только удачно вписалась в месторазвитие древних славянских и неславянских этносов, но и унаследовала накопленный ими потенциал, со всеми его преимуществами и недостатками – от древнего правового и культурного строя до традиции индивидуалистической раздробленности. Но одновременно она оказалась во власти крайне нединамического “доисторического” начала.

Разнообразие культурных влияний лишь повышает жизненную стойкость динамично развивающихся обществ, но это может произойти лишь при обретении устойчивости в пределах собственной исторической культуры. Поэтому не следует изначально рассматривать изменчивость и неустойчивость условий исторической жизнедеятельности восточно-европейского геополитического пространства как явную или скрытую угрозу его безопасности, как не следует и игнорировать возможные осложнения.

Геополитическая многовекторность должна рассматриваться как исключительная – вынужденная и временная - мера, возможная лишь при сильной внутренней политике и призванная удержать общество от опрометчивого социокультурного выбора, неминуемо превращающего любую неустойчивую систему в биполярную. В рамках слабой и принципиально несостоятельной внутренней политики многовекторность не имеет положительной перспективы. В этом случае она лишь будет маскировать распад деградирующей государственной целостности.

Не стоит также забывать, что восточноевропейский и западный миры не совпадают именно на базовом уровне, и в этом плане их трудно назвать комплиментарными. Более того, для народов Восточной Европы зачастую именно Запад был тем врагом, в многовековом противостоянии которому они сплачивались воедино. Тем не менее, нельзя уходить в глухую изоляцию и полностью отгораживаться от Запада, поскольку избирательное восприятие его достижений нас только укрепит. Наконец, когда западный мир завершит свой путь, страны Восточной Европы смогут претендовать на свою долю в его наследии не только по праву силы, но и по праву восприемников его культуры.

Вышеизложенное позволяет сформулировать следующие выводы:

• Разработку сценариев геополитического развития стран Восточной Европы следует осуществлять с учетом того, что на ближайшую перспективу условия для этого будут неблагоприятными.
• Страны восточно-европейского геополитического пространства вступают в достаточно длительный период духовного самопогружения, культурно-исторического сосредоточения и напряженного собирания сил, призванных обеспечить переворот в мировой иерархии третьего тысячелетия. Важнейшей стратегической задачей стран Восточной Европы является сохранение статуса самостоятельного и сильного геополитического центра.
• В ближайшие десятилетия любой однозначно заданный геополитический вектор будет для Украины губительным, поэтому ее стратегический крен в сторону Запада должен быть выправлен.
• Текущее обновление восточно-европейского геополитического пространства предполагает устойчивую опору на накопленный потенциал изначально действующих в Восточной Европе макрокультурных систем и может быть достигнуто лишь совместными усилиями всех его этно- и социокультурных составляющих.
• Перспективы устойчивого развития геополитического пространства Восточной Европы связаны не только с возможностями его собственного социокультурного роста, но и напрямую зависят от времени и обстоятельств падения однополюсного мира.