Владимир Кулик
Киев

АКСИОМЫ РОССИЙСКО-УКРАИНСКОЙ “ТРЕЗВОСТИ”:
ПОПЫТКА ОПРОВЕРЖЕНИЯ

Плохо ли, хорошо ли, но за последние восемь лет возможности и желание большинства украинских интеллектуалов (да, полагаю, и “обычных” граждан) внимательно следить за умонастроениями пишущей (как, впрочем, и говорящей с политических трибун и “безмолвствующей” в повседневной жизни) России существенно уменьшились. Не составляя исключения, не берусь судить, насколько изложенная в статье Александра Ципко ("Российско-Украинский Бюллетень" №1’99) точка зрения на нынешнее состояние и желательное развитие российско-украинских отношений репрезентативна и даже приемлема для российской интеллектуальной элиты и тем более всей (взятой в социальном, а не нравственном смысле) интеллигенции. Собственно, сама попытка автора подвергнуть сомнению верность и продуктивность представлений, господствующих, по его мнению, среди российских (по крайней мере, московских) политиков и интеллигенции, вроде бы должна снять вопрос о репрезентативности как неуместный. В любом случае, я предпочитаю рассматривать предложенные автором для России и Украины “аксиомы трезвого отношения друг к другу” как частное мнение – и в таком же частном амплуа доказывать недостаточную “трезвость” предложенных “аксиом” и, следовательно, их нефункциональность в качестве платформы, принятие которой интеллектуалами (а со временем, паче чаяния, и политиками двух стран) открыло бы путь к нормализации отношений между ними. Впрочем, как в частном мнении г-на Ципко (пусть и противопоставленном интеллектуально-политическому “мейнстриму”) мне видится отражение общих стереотипов и аберраций российского взгляда на Украину, так и из моих возражений российский читатель наверняка узнает кое-что о представлениях киевских украиноязычных интеллектуалов-гуманитариев среднего поколения, к которым я принадлежу. А возможно даже, о стереотипах и аберрациях, общих для украинской “стороны” в предполагаемой выработке совместной “платформы” – и значительно отличающихся от российских.

Начну с того, что меня в статье г-на Ципко порадовало – главным образом, конечно, на безрадостном фоне доносимых по различным каналам российских суждений об Украине, ибо на ином, более нормальном, фоне это выглядело бы столь же нормальным общим местом. Автор констатирует, что распад СССР стал необратимым, а Украина, вопреки ожиданиям реинтеграторов, не приползла на коленях к России, и “обе страны пустились в самостоятельное историческое плавание”. Он даже полагает, что “Украина в последние годы все больше становится похожа на центрально-европейскую страну” (это, разумеется, пока не более чем аванс, но все равно приятно). Он также решительно отказывается от претензий на Севастополь и другие “города российской боевой славы” – и даже утверждает, будто “в России мало кто всерьез относится к территориальным претензиям национал-популистов на Крым” (это тоже кажется мне в известной степени авансом российскому обществу, но допустим).

Вообще “националистическая истерия” в обеих странах, считает автор, выдохлась, о чем свидетельствует спокойно-доброжелательный тон российско-украинских научных встреч. В Украине “перемена настроений в сторону здравого смысла даже более явственна, чем в России”, так как киевские ученые и журналисты уже не видят в своих московских коллегах “российских империалистов” и с растущим интересом обращаются в сторону соседней страны, где политическая и интелектуальная жизнь разнообразней, а демократических свобод побольше. Ципко призывает российскую интеллигенцию подкрепить этот интерес симметричным интересом к Украине, свободным от высокомерия московского “интеллигентского империализма”. Нельзя-де упускать предоставленную возможность, ибо поворот украинцев в сторону России может быть недолгим, особенно учитывая, что “сегодня США и Германия тратят огромные деньги для переориентации новой украинской политической [и] интеллектуальной элиты на Запад, для окончательного выкорчевывания все еще сохраняющейся у украинской интеллигенции привычки чувствовать себя частью единого политического и информационного постсоветского пространства”.

Уже здесь необходимы уточнения. Прежде всего, выдыхание “националистической истерии” отнюдь не означает исчезновения националистической (в широком смысле, от шовинизма до патриотизма) идеологии и психологии, в значительной степени определяющих политику каждой их двух стран и их отношения между собой. Просто на смену подчеркнутому, агрессивному утверждению националистических постулатов в публичном дискурсе (призванному изменить – или оградить от перемен – не только самоидентификацию, но даже само господствующее в общественном сознании представление о здравом смысле) пришло более спокойное внедрение этих постулатов в политику и культуру. И в том и в другом случае риторика и политика обусловлены интересами элит, представляемыми как интересы национальные (само понятие о которых элиты тем временем – в борьбе между собой за власть, собственность и влияние на массы – формируют). Эту зависимость не отменяют ни колебания политиков между дипломатической корректностью и популистской жесткостью, ни дрейф интеллектуалов от “истерического” отмежевания к заинтересованному изучению (отмечу, что я бы затруднился говорить о нем как об очевидной тенденции, да и сам Ципко признает неустойчивость “благодатных для России общественных настроений”, которые он находит в Украине).

Иное дело, сами интересы элит каждой из стран не представляют собой нерушимого и неизменного единства, особенно в наших условиях “переходного периода”. Для политиков (буду говорить об Украине и для наглядности упрощать) заинтересованность в дарованных независимостью властных полномочиях и карьерных возможностях сочетается с заинтересованностью в голосах ностальгирующего по Союзу и связям с Россией электората, а для бизнесменов (часто тех же политиков) торговля российским газом в Украине и украинским сахаром в России может быть не менее привлекательной, чем продажа на Запад демпингового металла. Что же до интеллектуалов (а только о них и есть смысл здесь говорить, так как лишь на их позиции можно непосредственно повлиять в предполагаемом согласовании “аксиом”), то сохранить или восстановить ориентацию украинцев на Москву при помощи денег на гранты, совместные проекты, переводы и т. п., сравнимых с американскими или немецкими, России сегодня явно не по зубам. Да и в чисто профессиональном и человеческом плане нам интереснее то, от чего мы были долгое время отлучены (хотя, разумеется, и у российской науки есть чему поучиться). Выходит, реально есть лишь две точки возможного соприкосновения между украинскими и российскими интеллектуалами. Во-первых, выработка такой идеологии государственного и общественного развития наших стран, которая бы, наряду с неизбежным национализмом, оставляла место для взаимного сотрудничества и добрососедства. Во-вторых, культурное и научное познание друг друга, облегчаемое близостью языков, а также схожестью процессов и стимулируемое в будущем такой идеологией.

Со вторым пунктом все просто. Понятно, что одной только нехваткой денег нынешнего научно-культурного безразличия России и Украины друг к другу не объяснишь. Украина здесь в несколько более выигрышном положении – главным образом за счет инерции советских времен (с которых сохранились коммуникационные ориентации и даже многие каналы, а также кадры лучше или хуже изучавших – и подчас до сих пор изучающих – Россию ученых) и намного большему, по сравнению с Украиной, присутствию ядерной и непредсказуемой России в мировом информационном пространстве, да и ее более мощному информационно-культурному полю. Но структура этого познания деформирована: да, мы осведомлены о всех болезнях и выходках вашего президента, а российскую эстраду и массовую литературу украинское общество знает подчас лучше, чем свою,– но научные статьи российских коллег я, политолог, читаю (за редкими исключениями) не в “Полисе”, например, или каких-либо иных московских изданиях, а в “западных” журналах и сборниках, и встречаюсь с ними на “западных” же конференциях, проводимых на столь нелюбезные г-ну Ципко “западные” деньги. Впрочем, в Киеве есть целый Институт украинско-российских отношений, и там, надеюсь, читают и общаются иначе. А что есть в Москве и во всей России – сколько аналогичных институтов или кафедр украинистики (и вообще специалистов по Украине), сколько книг и конференций, посвященных украинским проблемам, сколько, наконец, переводов украинских авторов? Конечно, изучают и переводят того, кто интересен, а Украина сегодня пока не в лидерах ни по инвестиционной привлекательности, ни даже по наличию ярких литературных произведений [см. точку зрения российского критика на украинскую литературную ситуацию в настоящем номере "РУБ"– Ред.].

Но сравнение украиноведческих – в широком смысле – усилий России и Польши (знают ли российские интеллектуалы, что оно явно не в их пользу?) показывает: интерес к другому можно создавать самому, в рамках утверждения той же идеологии сотрудничества и добрососедства. Поэтому я готов согласиться с Александром Ципко, когда он говорит о том, что России следует проявлять побольше интереса к Украине и внимательнее ее изучать,– равно как и наоборот. Замечу, однако, что и сами “аксиомы трезвого отношения” желательно формулировать, исходя не из одной только доброй воли, но и из кое-каких знаний о партнере (достаточных, скажем, для того, чтобы правильно написать фамилию человека, представляемого в качестве главного героя украинского национализма). Иначе “аксиомы”, не учитывающие даже основополагающих понятий другой стороны, вызовут у нее в лучшем случае удивление.

Одна из аксиом г-на Ципко предлагает строить отношения между двумя странами на основе “общерусских корней”. К тому, что она противоречит другой его аксиоме, настаивающей на корнях советских, я перейду чуть позже,– а пока скажу о том, почему само это первое предложение не могу признать “здравой основой”. Автор призывает (вероятно, российских коллег) “понимать, что проблема национальной украинской идентификации сопряжена с громадными сложностями и имеет несколько альтернатив”,– но тут же сводит эти “несколько” к двум, выделяя “русофобскую” и “общерусскую” интерпретации новой украинской нации, между которыми, дескать, “идет жесткая борьба”. И делает вывод, что шансы для установления добрососедских отношений между двумя странами остаются лишь в случае победы “исторической интерпретации, в которой сохраняется место для общерусской составляющей”; если же победит “галицийская” интерпретация, то “тогда Украина неизбежно превращается во враждебное России государство”. Примечательно, что поиск компромисса начинается с жесткой альтернативы “или – или”, “кто не с нами, тот…”. Дорога к ней, разумеется, вымощена благими намерениями: московской политической элите надо, мол, немедленно перестать “унижать национальное достоинство украинцев, свысока судить об опыте реформ в Украине” – иначе “из пепла угасшей русофобии снова возгорится пламя Степана Бендеры” [sic!].

К счастью, и столь небогатый выбор, и сделанный из него прямолинейный вывод существуют только в голове уважаемого автора (впрочем, не исключаю, что и во многих других российских головах). Для большинства украинских интеллектуалов, полагаю, очевидно, что кроме двух этих альтернатив есть еще множество промежуточных – точнее, они лишь и есть, ибо названные Ципко крайности не имеют в сегодняшней Украине ни малейших шансов на осуществление. Первая аксиома, которой я предложил бы руководствоваться при поиске “здравой основы”, состоит в том, что украинская национальная идентификация неизбежно будет содержать и “русские корни”, и определенное дистанцирование от России и даже ее отрицание.

Но в Украине эти “русские корни” (лучше “русьские”, как предлагал когда-то не последний их исследователь, и как не мешало бы писать по крайней мере в научных русскоязычных трудах, закрыв лазейку для двусмысленностей и передержек,– увы, тут у меня иллюзий нет) отнюдь не будут расти из хорошо известной колыбели трех братских народов, которая при помощи терминологического трюка превращалась и для России, и для всего мира (Russian!) в чисто русское достояние. Утверждение прав своей “возрождаемой” (конструируемой) нации на древнекиевское наследие было одним из первых и наиболее успешных выступлений украинского национализма против господства “обычной схемы русской истории” с выводимым из нее тезисом о нерушимом единстве “Великой, Малой и Белой” и приснопамятным вердиктом: “никакого особого малороссийского языка не было, нет и быть не может”. Кстати, предпринял это выступление наш великий историк Михайло Грушевский на рубеже веков в Галичине, где обретение “русских корней” совпало по времени и духу с добровольным (стимулируемым элитами) отказом от идентификации себя как особой Руси в пользу осознания частью соборной Украины с центром в Киеве, и этот постулат соборности галичане с тех пор настойчиво несли на восток. Посему замечание Ципко об “опыте Галичины, еще в начале ХХ в. ощущавшей себя более русской, чем украинско-русофобской”, не что иное, как следствие все того же терминологического трюка, до сих пор “проглатываемого” даже интеллектуалами.

В условиях, когда ссылка на древнюю и славную историю является одним из наиболее эффективных инструментов легитимации современных государств и режимов, нет оснований полагать, что постсоветская Украина откажется от более или менее украинизированной интерпретации “русьскости” средневекового Киева,– как и надеяться, что стремление к “трезвым отношениям” с ней побудит Россию пересмотреть свою версию о Руси от Олега (вещего) до Бориса (Ельцина). Впрочем, эти версии (которые чисто научный дискурс в обеих странах, надеюсь, окончательно отвергнет как несостоятельные) вовсе не обязательно ведут к русофобии украинцев или имперскости русских. Равным образом не обречено вылиться в русофобию и упомянутое выше дистанцирование Украины от России (уже долгое время служащей для украинского национализма, по выражению одного из исследователей, “источником отрицательной идентичности: Украина – это то, что не является Россией”). Использование освободительной борьбы, якобы не утихавшей на протяжении столетий чужеземного владычества, для легитимация нации и государственности,– опять же, слишком универсальное и эффективное средство, чтобы ожидать отказа от его применения даже со стороны тех режимов, у которых поболее оснований рассчитывать на лояльность населения, нежели у постсоветских “клановых демократий”. А властвовала последние три века над большинством предков нынешних украинцев именно Россия, и то, что можно представить как освободительную борьбу, со времен Мазепы было направлено преимущественно против Москвы (Петербурга).

Другое дело, что историю освободительной борьбы можно писать по-разному, и в этом смысле утверждающаяся в постсоветской Украине схема, как мне кажется, более или менее успешно избегает соблазна подчеркнуть тему конфронтации с Россией и демонизировать, наряду с империей, русский народ. А если где-то сквозит идея “извечной вражды”, то вот она, реальная задача для интеллектуалов двух стран (прежде всего специалистов-историков). Надо позаботиться о том, чтобы украинские учебники не представляли сожжение Киева Андреем Боголюбским в качестве парадигмы российского подхода к Украине, а поход Сагайдачного на Москву и победа Выговского над русской армией под Конотопом не становились центральными моментами в истории наших отношений. Что касается Полтавы, то здесь, по-моему, особых надежд питать не стоит: это действительно судьбоносное для обоих народов событие они и впредь будут оценивать с противоположными знаками. Но трактовку выступления Мазепы против Петра как “измены” можно и должно откорректировать, несмотря даже на ее канонизацию Пушкиным (обратите внимание, как поляки нынче корректируют – увы, в нежелательную для русских сторону – Сенкевича) и церковью (“Полтаву” переписать нельзя – хотя стоит, вероятно, исключить из школьной программы,– а вот снять нелепую ввиду современных стандартов государственно-церковных отношений анафему вполне возможно). Неплохо бы также ввести в российские учебники упоминание о том, что по крайней мере первые полвека после присоединения (еще один принципиальный и поддающийся корректировке момент!) Украины к России цивилизаторские усилия были направлены не с севера на юг, а наоборот, и что царский режим весьма последовательно уничтожал оговоренную в Переяславе автономию украинских земель, жителей которых он потом, вплоть до 1905 или даже до февраля 1917 года лишал их особого языка, вместе с тем существенно расширив в ходе территориальной экспансии ареал их обитания. Собственно, для этого русским не нужно становиться на точку зрения украинцев, достаточно вернуться к собственной демократической традиции, представленной, например, Герценом и отчасти Лениным,– традиции, культивированной в первые советские десятилетия и забытой после тоста товарища Сталина за великий русский народ.

Теперь, наконец, о кажущемся г-ну Ципко столь же аксиоматическим тезисе, согласно которому “новые государства – члены СНГ – порождены советской историей”. Трудно не согласиться с тем, что советская легитимность доминирует в определении постсоветских границ наших двух стран – как и, добавлю, в формировании их правового поля и властных элит,– и не пожелать российским политикам, отстаивая право своей страны на советское ядерное оружие и Курилы, вместе с тем принять принадлежность Крыма Украине. Однако утверждение Ципко об “отдаленном отношении” современных России и Украины к “историческим” лишено научного смысла: единственной, помимо частично совпадающей территории, природных ресурсов и отдельных сохранившихся зданий, а также некоторого биологического родства тогдашнего и нынешнего населения, связью между прошлой и настоящей общностями с тем же (или даже другим, как в украинском случае) именем является культивируемое элитами в сознании своем и масс представление о намного более тесной, попросту неразрывной связи. Как я уже сказал, рассчитывать на отказ от такого культивирования нереалистично, поэтому призываю г-на Ципко и его единомышленников не строить иллюзий о приемлемости для идеологии постсоветского государственного строительства тезисов вроде того, что “Российская Федерация как независимое государство родилось только 8 декабря 1991 года в результате Беловежских соглашений и в этом смысле … оно является ровесником новой нынешней Украины”. Однако даже в предлагаемой для массового потребления идеологии следует по возможности разграничивать связь культурную и правовую, преемственность духа и буквы – и в этом смысле трактовка распада СССР и формирования независимых государств имеет первостепенное значение.

Меня не удивляет резкая оценка г-ном Ципко идеи “суверенизации РСФСР”, которая “взорвала коммунистическую Россию”: еще с тех времен, когда вся интеллигенция одной шестой регулярно читала “Литературку”, помню его красочную перебранку с поддерживающими Ельцина “демократами”. Могу согласиться, что роль этих “демократов” в осуществлении мечты украинских националистов о независимости действительно велика – хотя едва ли она когда-нибудь будет поставлена в украинской истории наравных с “героическими усилиями многих поколений борцов за свободу”. В таком предпочтении есть, кроме легитимационного, и некоторый аналитический резон: действительно, идея независимости была сформулирована и обрела убежденных сторонников задолго до появления Руха (и даже до Бандеры, которого Ципко, наследуя советские пропагандистские клише, считает ее главным выразителем), и “суверен-коммунистическая” элита УССР не отказалась от нее даже после того, как российские коллеги во главе с Ельциным, спохватившись, заявили о претензиях на Крым и другие “исконно русские земли”. Вместе с тем, считая эти территориальные притязания нереалистическими и непродуктивными в смысле расходования энергии российского общества (хотя и понятными как рефлекс духовных наследников “собирания земель” – вот она, историческая связь!– и как попытка отвлечь общественное внимание от трудностей и подлостей “переходного периода”), я предлагаю не судить о них в категориях нравственности. Притязания разрушителей СССР на утраченные вследствие разрушения земли и символы империи, веками эти земли собиравшей, не более безнравственны, чем, например, узурпация бывшими компартийными гонителями Руха его программы и символики. Политика вообще вещь, как известно, не очень нравственная, и интеллектуалам, по-моему, есть смысл требовать от политиков прежде всего той нравственности, которая совместима с их, политиков, интересами (последние при этом можно переформулировать и переакцентировать), не забывая, впрочем, о нравственности, т. е. честности, собственных интеллектуальных построений.

В этой связи хочу отметить, что заключительная “аксиома” Ципко, согласно которой “не несет нынешняя Российская Федерация … ответственности за все насилие, которое, действительно, претерпел украинский народ и от притеснений царизма, и от сталинских репрессий” (так как первые остались за чертой “советской легитимности”, а от вторых “в равной мере пострадали все нации СССР”), уязвима и с интеллектуальной, и с моральной точки зрения. Вне зависимости от количества жертв репрессий, непредвзятым исследователям (западным, например) ясно, что именно русский народ был опорой советского (как ранее царского) режима – и в ленинско-сталинские десятилетия, когда в его властных и карательных органах служило известное число евреев и кавказцев, и в хрущевские времена преобладания там русских и украинцев. Кстати, утверждение Ципко, что “после смерти Сталина прежде всего выходцы с Украины, по сути, контролировали не только партийный аппарат, но и страну в целом” является до неверности преувеличенным, а обоснование роли партийной организации Украины как опоры советской власти “той простой причиной, что партийная организация РСФСР просто не существовала”,– и вовсе бессмысленным. Что же до следующего из этого вывода: этнические украинцы, мол, никогда не были в СССР “угнетаемой” нацией,– то он-то как раз для причисляющего себя к русской интеллигенции человека безнравствен, ибо в задаваемой этой интеллигенцией шкале положение народа традиционно определялось не привилегиями вождей, а судьбой “низов”, и никакое представительство в Политбюро не перечеркнет хладнокровно организованного Москвой голода 1933 г.

Вот о каком аспекте “советской легитимации” независимости Украины российские интеллектуалы могли бы рассказывать своему народу, вместо того, чтобы возлагать на “украинских националистов” (и пособствующих им российских “демократов”) вину за разрушение великой державы и/или обвинять коммунистических руководителей УССР, “предавших” в августе 91-го “российскую демократическую революцию”,– или же, как Ципко, призывать писать историю с чистого листа 8 декабря. Ведь если в условиях господства в наших странах питомцев тоталитарного режима рассчитывать на юридическое осуждение организаторов и исполнителей его злодеяний не приходится, то противостоять осуществляемому этими питомцами под звуки “старых песен о главном” “проекту амнезии” советского прошлого (выражение американского исследователя Джорджа Грабовича),– проекту, который уравнивает палачей и жертв,– интеллектуалам вполне по силам. Это противостояние способствовало бы не только и даже не столько нормализации отношений между двумя странами, сколько моральному и политическому оздоровлению самих России и Украины. Ведь пока не осуждены (вплоть до уровня мифов массового сознания) 33-й год, Катынь и Афганистан, Россия не сможет избежать очередной Чечни, подобно тому, как не осознав украинского “вклада” в голодомор, репрессии сталинских и бреженевских времен, русификацию и Чернобыль, Украина вряд ли обретет правителей, для которых такое обращение со своим народом окажется невозможным. Кстати, сегодня на отношение украинских интеллектуалов к российскому государству сообщения из Чечни влияют, боюсь, не в меньшей мере, чем память об общих корнях.

Впрочем, отношения между нашими странами надо пытаться нормализовать независимо от достигнутого уровня моральности их режимов. И хотя роль “ответственного и объективного отношения к истории” в такой нормализации велика, это все же не главное. Украина и Россия должны сотрудничать не из-за общего прошлого, а ввиду общего будущего – рыночной привлекательности и геополитической важности друг для друга, а также наличия огромных диаспор, в гуманитарном смысле связывающих прочнее осознаваемых и пропагандируемых исторических корней. При этом необходимо помнить, что обречены наши страны именно на сотрудничество, но не на единство – не столько из-за исторических обид, сколько из-за обусловленной разным географическим положением, размером и “мировыми претензиями” разницы геополитических приоритетов. Если для Украины оптимальным, по моему мнению, действительно является всяческое развитие упомянутой Ципко “центральноевропейскости”, то для России, не исключаю, главным союзником через некоторое время станет Китай. Касательно же возможного согласования подходов к истории, я готов согласиться с аксиомой о том, что “не следует осложнять отношения между русскими и украинцами различного рода мифами”,– однако еще раз призываю помнить об ограниченной действенности усилий по их, мифов, искоренению.