Удивительно, но Станкович опять написал балет! После свежих и весьма радикальных камерных сочинений, исполнявшихся на фестивалях последних лет, демон симфонизма, угрюмый и тоскливый, казалось было, наконец, отступился от сиятельного мастера… А тут – все по-старому: конъюнктурный сюжет, музыка, понятная и школьнику, нехитрые оркестровые эффекты, стилевые шаблоны. Все, начиная от лейтмотивной системы и кончая оркестровкой, шито белыми нитками: у каждого лейтмотива своя фактура, так что их различит даже самый тугоухий слушатель, гармония с ясными тональными отношениями, красивый складный мелодизм, квадратность, акцентуированная ритмичность, типичный для Станковича “трехэтажный” оркестр – мелодические линии струнных, аккорды меди и птичий посвист дерева. А меж тем изумительная легкость, непринужденность и радость – радость силы и мастерства. Как тут не растеряться: балет-то хорош… но поди растолкуй это высоколобым коллегам!

Они, несомненно, укажут мне на вторичность и ординарность главного лейтмотива балета – эдакого мусоргоподобного знаменного хорала, на тему войны, лапидарную до тупости, на адажио из второго действия, рефрен которого настолько безыскусно-лиричен, что вызывает ассоциации с эстрадным жанром, на помпезный и малосодержательный апофеоз. Тщетно буду я апеллировать к русской сценической традиции, к лаконизму и функциональности языка сценической музыки, настаивать на том, что пресловутая тема адажио – одна из лучших тем Станковича. Напрасны будут мои заверения: мол, простота балета не порок, не реверанс в сторону обывателя, но, в данном случае,– свидетельство уважения к аудитории, проявление мудрого художественного прагматизма, цель которого – достичь полноты понимания. Да, язык скуп, но вовсе не убог, и Станкович предстает во всем блеске боевого вооружения. В честном, открытом бою ему никто не сможет противостать…

Вот только, кто и зачем будет слушать эту музыку? Для музыканта все слишком просто и предсказуемо, для обывателя – слишком загромождено и непривычно; для молодежи – вяло и казенно, для буржуа – буйно и неуютно. Но ведь как храм являет собой модель мира, так и Оперный театр – модель общества. Не зря в языке исстари закрепилась семантика “галёрки”, самого дешевого, самого верхнего яруса, где сидят самые благодарные ценители музыки. Противостояние партера и “галёрки” – это противостояние двух “элит”: элиты социальной, для которой Опера – прежде всего социальный символ, и элиты артистической, для которой она место, где можно знакомиться и общаться вживую с памятниками оперного и балетного искусства. Угодить всем – значит взять качеством, а не стилем или эстетической концепцией. Поскольку же в современной музыке это редкость, полезно задаваться вопросом: на какую “элиту” расчитано произведение? Постановка “Викингов”, например, в этом отношении весьма плохо согласована: хореография, основанная большей частью на передислокациях танцующих групп, явно предполагает взгляд с галёрки, а вот достоинства художественного оформления оттуда оценить будет затруднительно. Для какой же из “элит” писана музыка?

Похоже, ажиотаж вокруг “Викингов” – во многом следствие удачно найденного компромисса: между музыкальной и социальной конъюнктурами, модернизмом и “новой простотой” (тема, весьма актуальная для киевской композиторской школы). Подобные решения выглядят самыми жизнеспособными: из наиболее заметных достижений назову “Тиля Уленшпигеля” Н. Каретникова и опусы Г. Уствольской. Монументальный стиль, найденный Станковичем, в этом отношении параллелен опыту другого выдающегося представителя украинской музыки – В. Сильвестрова. Но если главным источником последнего является романсовая интонация, то Станкович выжимает эссенцию из симфонизма ХХ в.– от Дебюсси до новейших времен,– упирая, конечно же, на бартоковско-прокофьевскую моторику… “Хата с краю” и пытливость созерцателя – черты, характерные для творческой психологии Станковича,– позволяют производить такие обобщения свежо и убедительно: со стороны виднее. Более того, в зависимости от социальной природы произведения он может легко скользить между модернизмом и “новой простотой”, не компрометируя себя ни с той, ни с другой стороны,– вещь, немыслимая для западных корифеев: какому-нибудь Булезу одни такие “Викинги” стоили бы доверия слушателей. Станковичу же доверяют не столько как создателю произведений определенного эстетического профиля, сколько как музыканту экстракласса. “Викинги” – балет для широкой аудитории, действительно широкой, а не сфальсифицированной масскультом квази-элиты; поэтому простота и монументальность языка суть просто требования корректности и музыканта, и гражданина. А искусство композиции от этого не страдает. Так что у того, кому важна не приверженность Станковича определенной “партии”, но самое его тонкость и мастерство, не должно возникнуть предубеждения против художественного языка “Викингов”. Как и язык Станковича-модерниста, кумира молодежи, он вполне совершенен.