Переход тысячелетнего рубежа в Украине и России ознаменовался активизацией языковых процессов. Правда, вследствие не столько роста общественного интереса к слову, сколько избыточной политизации языковых проблем. Механизм публичной дискуссии и выяснения отношений в этой сфере в Украине, похоже, был запущен решением Конституционного суда от 14 декабря 1999 г. по вопросам использования государственного языка органами государственной власти, местного самоуправления и учебными заведениями Украины. Своеобразной ответной реакцией на это законодательной власти “старого образца” стала ратификация накануне Православного Рождества Европейской хартии региональных языков или языков меньшинств, подписанной Украиной еще пять лет назад.

Далее, с подачи вице-премьера общественность узнала о существовании проекта постановления Кабмина “О дополнительных мерах по расширению функционирования украинского языка как государственного”. Он предусматривает, ко всему прочему, усиление административных мер воздействия (как-то переаттестацию госслужащих с учетом уровня владения ими украинским языком и использования его при выполнении служебных обязанностей и др.). На повестке дня – внесение на рассмотрение в Верховную Раду проекта Закона “О развитии и использовании языков в Украине” (суду общественности предъявлено уже шесть версий) и Концепции государственной языковой политики.

Накопленный идеологический и организационный потенциал обеих сторон закономерно привел к качественно новой ситуации – лавинообразной эскалации напряженности в языковой сфере с выходом выяснения отношений на межгосударственный, а в перспективе – международный уровень.

МИД РФ направило ноту Посольству Украины в Москве, в которой выразил озабоченность усилением “административных и иных мер, направленных против сохранения и развития русского языка и культуры” в Украине. В ответ украинское внешнеполитическое ведомство заявило о “безосновательности публичных обвинений”, обратив внимание на несоответствие в вопросах изучения русского языка в Украине и украинского в России. И даже оставило за собой право в случае продолжения подобной практики обратиться за независимой оценкой к экспертам Совета Европы, Верховному комиссару ОБСЕ по правам человека или в другой высокоуважаемый международный институт.

“Лед тронулся”. А вместе с ним некоторые политики энергично включились в кампанию. Украинские в один голос трактуют российскую внешнеполитическую акцию как сугубо предвыборную, российские – апеллируют к правам человека. При этом и одни, и другие требуют выполнения положений Большого украинско-российского договора. Украинские СМИ и вовсе раздули ситуацию до пугающего уровня (по ходу вспомнили и “информационную экспансию”, “пятую колонну” и пр.).

Политическими играми вокруг языков уже тяжело кого-нибудь удивить – они периодически возбуждались и в царскую, и в советскую, и постсоветскую эпохи. Но нынешнее обострение особое. В украинской ситуации это представляется попыткой опереться на язык как на “самый главный консолидирующий для украинцев фактор… который должен быть обеспечен на всех уровнях”. Эдакий “последний довод” интеллигенции в деле достижения национальной идентичности. Да и обеспечиваться этот процесс будет не иначе как с государственно-патерналистских позиций, сугубо “большевистскими” методами, приводя сферу использования украинского языка и “языковый режим” (в т. ч. в книгоиздательстве, прессе, теле-радиовещании и т. п.) “в соответствие с этническим составом населения”.

Это несет в себе серьезную опасность. Прежде всего – процессам вхождения Украины в цивилизованное мировое сообщество. Ведь европейская и американская культурная идентичности имеют в своей основе наднациональное начало. А отношение европейцев к национализму воочию можно наблюдать по их реакции на вхождение во власть Австрийской партии свободы. Дипломатическая языковая перепалка с Россией уже обнаружила всю шаткость и чувствительность нашего стратегического партнерства к этническим и национально-языковым факторам. Как оказалось, даже гипотетические ссылки на возможность ущемления прав русскоязычных способны больно ударить по Украине и политически, и экономически. Более того, в силу особенностей развития внутренних социальных и этно-национальных процессов в самой России такого рода тенденции будут нарастать.

Непосредственно в Украине экзальтированная актуализация языковых факторов в интересах решения политических задач смотрится разве что как всплекс архаической энергетики т. н. украинской национал-демократической интеллигенции в ее попытке возбудить интерес власти к себе при реальном отсутствия идей, которые сегодня можно было предложить обществу в интересах ускорения его модернизации. А ресурс демократизма, на котором она “въехала” в публичную политику на заре независимости, явно иссяк.

В этой связи закономерен другой вопрос – в какой мере заявленные Украиной в качестве важнейшего государственного приоритета реформы, совместимы с национализмом? Ведь, как правило, национальный эгоизм и является традиционным откликом общества на попытки его радикально преобразовывать. Любая сущностная реформа является кризисной для общества, вызывая естественную реакцию массового “ухода в традицию” или “бегства к истокам”. А дальше этнических корней человеку и ходить-то некуда. Ну, как тут не вспомнить классику “от Штирлица” – ведь именно на этом и “погорела” радистка Кэт.

В свою очередь, язык – крайняя межа этно-национальной ментальности, за которой бездна бессознательного с его мифами, символами и архетипами. А потому-то политические игры с языком – балансировка на грани межэтнического конфликта, еще более “бессмысленного и беспощадного”, чем бунт социальный.

В свете изложенного, статья Александра Ципко в предыдущем номере Бюллетеня представляется явлением знаковым. Более того, политика “возрождения и укрепления национальной идентичности”, которую предлагает реализовывать группа украинской интеллигенции (в частности, представленная в СВЯП), во многом соответствует именно начертанному в ней сценарию. В этом-то и состоит реальный драматизм современного украинского развития. По сути, Украина пытается наступить на те же грабли, что и в 1918–1920 гг. Как известно, это закончилось “тесными братскими объятиями” Советской России.

Одновременно статья во многом имеет политико-технологический подтекст и рассчитана на российского читателя. Возможно потому украинская сюжетная линия представлена достаточно безальтернативной и безапелляционной. Фактически постулируется “нулевой уровень приближения” – украинское этническое начало в силу своей, мол, “заземленности” и близости к “народной почве” явно подавляет и переигрывает “барский” российский аналог. Потому-то так называемое российское меньшинство (а это более 11 млн. человек) не в состоянии противостоять этно-консолидированному украинскому большинству. Вот такого рода подходы как раз и требуют серьезных альтернатив.

Начавшийся процесс возрождения этно-национального украинского начала наряду с несомненными достижениями обнажил и ряд серьезных проблем. Прежде всего, это касается социальных последствий возврата к традициям и вскрытия культурных слоев и архетипов коллективного бессознательного – своеобразных “преданий старины глубокой”. Приходит, хотя и с трудом, осознание того, что “вряд ли можно брать прошлое за образец”, а присущая украинцам “селянская ментальность хороша для селян – да и то в определенное время и определенном месте, но она не полностью дается целой нации”.

Не проходят и “самооправдания” относительно того, что в условиях возможных глобальных экологических катаклизмов особая психофизиологическая живучесть и гармоничная вписанность украинцев в природу сгодятся. Даже, несмотря на то, что способность выживать в самых невероятных обстоятельствах украинцы демонстрировали в течение всей своей истории. Но ныне и сама система выживания модернизировалась. А социальные катастрофы, как и внутриполитические разборки ХХ века – свидетельства серьезных “неполадок” украинского социокультурного механизма, прежде всего, в той его части, которая ответственна за коллективные формы выживания.

Серьезные трудности во взаимоотношениях Украины с “расчетливым” Западом и “жестким” Востоком, как оказалось, часто возникают из-за того, что присущее украинцам традиционное поведение не всегда адекватно вписывается в контекст принятых общемировых норм. А в условиях заведомо проигрышного противостояния с технократическим миром оказавшиеся невостребованными и даже антагонистичными ценностные ориентации и свойства национального характера вытесняются, видимо, в область подсознательного, формируя “теневой имидж” Украины и украинцев.

В частности, высокая эмоциональная чувствительность, способность к сопереживанию и поэтичность со знаком “минус” проявляются в преобладании эмоционального начала над волевым и интеллектуальным, экзальтированности общественно-политического поведения, болезненном восприятии личных и общественных неудач и исторических обид. Чрезмерная ориентация на ощущения не только в общении, но и конкретных политических и коммерческих делах, проявляется в пренебрежительном отношении к вопросам развития информационной среды и систем комплексного анализа проблем как основы для выработки важных решений.

Затаенная углубленность украинской души, склонность к общению со своим внутренним миром, уединению или созданию малых групп на основе взаимных симпатий – трансформируется в идеал “моя хата з краю” как символ партикулярного местечкового патриотизма, декларировании нейтральности и внеблоковости – эдакой формы отстраненности от участия в мировых политических корпорациях.

Социальная пассивность, консервативность, нежелание рисковать, стремление к обособлению и персональной свободе без надлежащей ответственности, дисциплины и организованности, как и отсутствие устойчивого целеполагания, становятся серьезным тормозом для корпоративных действий и инновационной деятельности.

Не нужно быть пророком дабы предвидеть – с таким этно-национальным багажом Украине может быть уготовлено в мире место разве что “европейского хутора”, “певче-шароварной резервации” или свалки ядерных и химических отходов.

В то же время функционирование еще сохранившихся высокотехнологических производств и научно-технических коллективов, равно как и вновь созданных эффективных корпораций и рыночных структур, обеспечивается, прежде всего, русскоязычными учеными, техническими специалистами, менеджерами, бизнесменами и предпринимателями, интеллектуально взращенными в лоне советской (а по сути, русской) научной и образовательной традиции. Это же подтверждают и социологические опросы. А потому-то нет у Украины другого реального пути в достойное будущее как через поиск возможностей гармоничного “кооперирования” языков и культур ее титульных, по существу, этносов (украинского, русского и крымско-татарского). А реальное включение культуры крымских татар в общенациональный культурный контекст не только способствовало бы желанному межэтническому согласию, но и создало бы предпосылки широкого “доступа” Украины в мусульманский мир.

Идентификация – не самоцель, а средство построения и развития в Украине гражданского общества, которое отвечает ценностным ориентирам украинского национального характера. В этом видится важнейшая задача государства. И в этом Украина существенно отличается от России, для которой державность как таковая является, по сути, самодовлеющей ценностью.

Тем более, что особые позитивные эффекты многоязычности, в частности, связанные с более точным и глубоким постижением заложенных в тексты смыслов, можно наблюдать не только на макро-, но и на микроуровне. Вероятно, каждому, владеющему свободно несколькими языками, приходилось сталкиваться с интересным феноменом. В процессе авторского перевода текста или одновременной работе с идентичными текстами на разных языках интенсивно выявляются неточности и нечеткости изложения, незаметные при работе только с одним. А ведь для качественной законодательной работы – это кладезь. Другой феномен – активное использование иностранных слов в специальных областях. Как правило, это не столько дань уважения или результат преклонения перед всем иностранным, сколько насущная необходимость придать адекватные смыслы тем явлениям, событиям или техническим устройствам, которые в рамках своей культуры еще не “созрели”, а потому и не имеют аналогов в языке. Символично, но подобного же рода проблема встала при официальном переводе на украинский ключевых понятий уже упоминавшейся Европейской хартии.

Не менее интересные феномены наблюдаются и в сфере общественной психологии. Так, проводившиеся в Украине социологические исследования подтвердили более низкий конфликтный потенциал респондентов, которые свободно владеют и пользуются русским, и украинским языками, в сравнении с “моноязычными”. Не в этом ли кроется основа той социальной терпимости, которую устойчиво демонстрирует украинский социум?

И уж совсем нельзя согласиться с мнением о том, что “решение Сталина присоединить Западную Украину к СССР, к семье славянских народов было ошибкой”. Современная Украина действительно получила в наследство от СССР достаточно напряженную территориальную конструкцию в составе Запада, тяготеющего к Европе, Востока и Юга – к России, удерживавшуюся во времена СССР сугубо тоталитарными методами. К этому добавился еще и крымско-татарский этнос, в значительной степени ориентированный на Турцию.

Однако за годы независимости, несмотря на мрачные прогнозы, Украине удалось избежать территориального раскола и удержать управляемость регионами. Это позволяет надеяться на то, что стране все же удастся консолидировать общество на демократической основе. Тем самым ей может представиться шанс продемонстрировать ныне “расходящимся” Европе и России некую альтернативу партнерских отношений (с учетом цивилизационных, религиозных, этнических и иных факторов) в региональном и глобальном масштабах. Тогда-то Украина смогла бы реально утвердиться в своей особой миссии в этом мире, и стать востребованной нынешним мировым сообществом.

Является ли это только иллюзиями или благими пожеланиями? Время покажет… или излечит.