“Чужая мудрость”,
или граждане без мифологии?..
Автору не нравится, что украинская интеллигенция конца XIX – начала XX вв., “вдохновленная мифами Шевченко вперемешку с модными социалистическими идеями, всерьез строила политические программы на основе мифов” (С. 132). Но ведь без мифов – этих, им подобных и им противоположных,– вообще ничего не удалось бы построить.
В числе мифов, развенчиваемых автором как “народнические” (превозношение народа как творца истории, сакрализация народного языка, “навязчивое” представление о предательстве элит), так и элитаристские мифологемы. Для автора неважно, являются ли они только игрой воображения “мифотворцев”, или возникают все же на почве реальностей и превратились в мифологию только путем абсолютизации отдельных аспектов неоднозначных реальных ситуаций.
Вряд ли можно сомневаться в том, что элиты в истории украинского народа сыграли уникальную роль,– разную на разных этапах и в разных регионах,– раз за разом инициируя и возглавляя культурные, позднее и национально-политические, возрождения. Но правда и то, что все элитные группы украинского общества раньше или позже денационализировались – бояре и шляхтичи правобережной Украины, левобережная козацкая старшина, значительная часть разночинной демократической интеллигенции. В еще большей мере правда то, что гарантом сохранения этноса, а значит и создания на его почве нации, было крестьянство. Именно оно веками хранило язык и национальное своеобразие быта на всей территории страны. Не стоит иронизировать над сакрализацией языка: не будь от Карпат до Черниговщины языкового единства, эти земли едва ли когда-либо объединились бы в одном государстве. Роль крестьянства как хранителя национальных устоев заканчивается (или даже уже закончилась) только сейчас в связи с общим почти для всего мира “раскрестьяниванием”, объективным процессом отрыва модерных культур от традиционно-патриархальных устоев.
Вполне понятны благородное негодование или высокомерная ирония по поводу отождествления национального духа с “шароварщиной”. И все же не случайно в самые плохие периоды истории советского режима власть имущие питали неподдельную, буквально фанатичную ненависть к “шароварщине и патриархальщине”. “Мифы”, ведущие начало от Шевченко, неоднозначны, но они отражают неоднозначность жизни, не поддающейся схематизации. Величие поэта именно в том, что он не пытался затемнить реальные противоречия мнимой сверхидеей. Неразрешимые противоречия, судьбы народа были его болью, почти личной трагедией. Да, он мифотворец, но мифы эти не столь однозначны, как предлагают различные версии их деконструкции.
Не менее, хотя и иначе, противоречив Кулиш, которого, казалось бы, легко критиковать, учитывая изменения его взглядов, скачки из одного лагеря в другой. Но ценители Кулиша ценят его за украиноцентризм; изменения его линии не были причудами характера, а отражали метания интеллекта, мучительность поиска выходов, невозможность однозначно определить пути развития.
О. Гриценко – это, конечно, его право – своих героев не любит и все время ищет как бы их уколоть. Вот, например, он цитирует слова Ю. Луцкого об одном из вельмож екатерининской эпохи Дмитрии Трощинском: “Трощинский был глубоко привязан к своей родной земле. Дочь Капниста вспоминает: „ Он иногда просил друзей спеть известную малороссийскую песню о чайке, аллегорически представлявшую Украину птицей, свившей гнездо на перекрестье путей. Слушая эту песню почтенный Трощинский прикрывал глаза ладонью и плакал“ ”. “Действительно, довольно удобная позиция,– комментирует Гриценко,– плакать над бесталанной Украиной, слушая малороссийские песни в своем необъятном малороссийском-таки имении, полученном за заслуги перед империей”. Как, однако, сердито! Очень уж мне это напоминает советских авторов, иронизировавших по поводу народолюбия украинских помещиков, живших, дескать, на доходы от эксплуатации крепостных душ. Правда, когда речь идет о Пушкине, такая ирония считается, как правило, неуместной. Хочется задать автору вопрос: а что, было бы лучше, если б Трощинский не был привязан к родной земле, не любил украинских песен? Неужели дворяне, презиравшие украинскую речь и песню, автору милее тех, которым была свойственна ностальгия по наследию предков?Несправедлив Гриценко к анализируемым авторам, будь то Кулиш или диссиденты-шестидесятники, и в тех случаях, когда выводит характер их мифологического мышления из деклараций тактического характера. Так, далеко не все диссиденты искренне сакрализировали “ленинскую национальную политику”. Ссылки на нее считались не только способом легализации своих постулатов, но и средством убеждения тех, для кого все ленинское оставалось sacrum.
Процитирую последний абзац книги: “Проблема (или, скорее, беда) „ украинской мысли“ в идеологически-оценочной интерпретации, даже мифологизации этих различий [между социальными слоями, регионами, языковыми группами и т. д.– Я. И.]. Именно здесь лежит одна из самых болезненных проблем современной Украины: раскол между мифологической концепцией „ українскості“ [не знаю, как это перевести.– Я. И.], сформированной прежней национальной мифологией в ее несметных вариациях, и, с другой стороны, мирской „ українскістю“ многочисленного „малосознательного” населения, состоящей главным образом из признания собственной „ пятой графы“ , владения суржиком и любви к борщу и вареникам”. Вот такая проблема, такая “беда”! Но и в этой беде нет украинской специфики. Позволю себе процитировать мнение известного польского социолога Станислава Оссовского, попытавшегося охарактеризовать ход этнических процессов, пользуясь схемой двух концентрических кругов – малого и большого. “Малый” охватывает группу людей, которые составляют активное ядро нации и разделяют единую этно-социальную идеологию, необходимую им как средство распространения своего влияния. “Большой” включает огромную совокупность всех, кто не исповедует национальную идеологию, хотя и имеет для этого объективные исторические основания. Те, кто говорили о польской нации в XIX и начале XX веков, выступали от имени “малого круга”, но одновременно верили, что понятие нации охватывает и миллионы “недостаточно сознательных” поляков, которых следовало побудить мыслить категориями нации, а то и полонизировать с точки зрения языка. Как видим, не только украинские “мифотворцы” делили свой народ на сознательных и не совсем сознательных.Национальную мифологию, тем более гражданскую религию украинцев, не стоит идеализировать, но не нужно и демонизировать. Без национальной мифологии невозможна нация, без гражданской религии невозможно гражданское общество.