В условиях, когда пересказ и “творческое развитие” народнических и националистических мифологем составляют едва ли не главное содержание современного украинского культурного и гуманитарного-научно процесса (а не только пропагандируемой государством идеологии), естественной реакцией тех, преимущественно молодых интеллектуалов, кто не приемлет замену одного господствующего догматизма другим, стала “демифологизация” навязываемых обществу представлений. Научную ценность подобного противопоставления “мифов” и “реальности”, основанного в большинстве случаев на западнических, либеральных и подчас (для русскоязычных авторов) космополитических идеях, релятивизирует, однако, наличие множества конкурентных “демифологизаций” представителями различных политических направлений пропагандистских аргументов друг друга. Олександр Гриценко, директор киевского Института культурной политики и руководитель осуществляемого этим институтом большого культурологического проекта, результаты которого представлены уже полдюжиной толстых и тонких томов, избрал иной путь (впрочем, нельзя сказать, чтобы в нынешнем украинском интеллектуальном дискурсе вовсе нехоженый и до Гриценко с его “командой”).

Авторы двух анализируемых здесь работ не стремятся опровергать мифы; они ставят целью проследить их рождение, жизнь и реинкарнации. Свое отличие от “демифологизаторов” Гриценко определил в первой из этих книг, монографии “„ Своя мудрость“ : национальные мифологии и „ гражданская религия“ в Украине”, как незаинтересованность ролью “андерсеновского мальчика, кричавшего: „ А король-то голый!“ Ну голый, и что с того? Куда интереснее выяснить, как это случилось, и почему только один маленький наивный мальчик выкрикнул такую фразу…”. Не устраивают автора и представляемые в качестве исследований “философские рассуждения о „ природе мифа“ и „ мифологическом сознании вообще“ , оторванные от конкретного анализа дискурсивных практик современного украинского общества”. И “Своя мудрость”, и во многом опирающийся на ее методологические основания сборник “Герои и знаменитости в украинской культуре” (под редакцией и при активном авторском участии того же Гриценко) действительно содержат анализ значительного дискурсивного материала,– хотя анализа более или менее целостных практик (а не их вырванных из интеллектуального и тем более институционального контекста фрагментов) все же существенно недостает, особенно в тех разделах, где речь идет о советском и постсоветском периодах.

“Своя мудрость” начинается с обсуждения различных определений мифа и критериев, дающих основание навесить подобный ярлык на тот или иной текст (не обязательно письменный). И хотя автор признает, что привести исчерпывающий и функциональный перечень этих критериев невозможно, он склонен считать существенными тесную связь с понятием сакрального, повествовательный характер, широкое распространение в культуре данной общности и использование в качестве хранилища общественно-культурных “рецептов”. Современные мифы, в отличие от традиционных, могут воплощаться в самых разных текстуальных формах – от литературных произведений и политических манифестов до учебников истории и философии. Однако потенциальная мифологичность этих текстов актуализируется лишь более или менее единодушным, “интерсубъективным” откликом той общности, которой они адресованы. При этом такая “общность интерсубъективности” (термин мой) определенного мифа не обязательно совпадает с некоей этнической или территориальной группой. Это обстоятельство важно иметь в виду, поскольку книга Олександра Гриценко посвящена одному из самых распространенных в современных обществах виду мифологий – мифологиям “национальным”, которые объясняют мир, обосновывают и поддерживают моральные принципы и общественные институции, обеспечивают членам общности онтологическую ориентацию и выступают в качестве каркаса для их идентичностей (таковы главные функции всех мифов, как их вслед за “великими теоретиками” формулирует автор), используя сакрализируемое понятие нации. В подходе к своему предмету Гриценко проявляет некоторую методологическую непоследовательность: позитивистское утверждение о том, что “национальные мифологии имеют тенденцию репрезентировать взгляды всей национальной общности и потому разделяются ею всей или ее большинством”, соседствует с конструктивистской версией об отказе новых “мифических концепций” от идей и ценностей, культивированных их предшественницами. Впрочем, преобладает в его теоретической модели представление о создании самой национальной общности в процессе соревнования и чередования мифологических нарраций, внедряемых в сознание ее членов (процессе, заметим, опирающемся на – и осуществляемом через – более или менее развитые административные и/или коммуникационные институции).

Украинская нация в силу исторических особенностей формировавших ее соревнования и внедрения являет собой яркий пример общности со все еще не утвердившимся мифологическим каноном: отдельные мифы с их сакральными и героическими персонажами не только по-разному (вплоть до диаметральной противоположности) “прочитываются” различными общественными группами, но могут даже напрочь отсутствовать у одних, для других выступая едва ли не в качестве центральных. К сожалению, предположение автора “Своей мудрости” о репрезентации национальными мифологиями “взглядов всей национальной общности” сыграло с ним злую шутку: в изложенной им истории украинских мифов нашлось место, по существу, только представлениям “сознательного украинства”. Пожалуй, обращаясь к XVII или XIX векам, и можно ограничиться анализом мифологий, ориентированных на особость (так или иначе понимаемую) украинской (так или иначе называемой) нации (народа): это отчасти оправдано тем, что остальные идеи, локализованные в украинском этносе или населяемой им территории, были элементами мифологий других наций – главным образом польской и русской/российской. Но сведение реестра “современных украинских общественных мифологий” к воззрениям украиноязычных (“сознательных”) украинцев вызывает удивление – особенно в свете заключительного тезиса самого Гриценко о необходимости синтеза такой национальной идеологии, которая бы не оставляла “за бортом украинской нации” тех, для кого принадлежность к ней исчерпывается записью в паспорте и пристрастием к борщу и вареникам. Предложенную автором формулу “двуединой” украинской нации, состоящей из “сакральных” и “профанных”, “сознательных” и “несознательных” украинцев (как их понимают господствующие мифологии), неплохо бы дополнить учетом “двуединства” осознания украинскости, связанного со стимулируемой институциями независимого государства кристаллизацией украинской идентичности русскоязычного населения. Собственно, дополнение реестра альтернативными “национальными” (украинскими!) мифологиями, формированием которых исподволь занимаются русскоязычные элиты, было бы даже более актуальным для проведенного Гриценко исследования – ведь анализ рецепции мифологий массами (независимо от степени их “сознательности”) вообще оставлен “за бортом”.

В заключение хочу коснуться еще одной примечательной особенности рецензируемых работ. На фоне победившего (не только в бюрократической, но и в научной речи) “новояза”, сочетающего неизгладимый отпечаток советского партканцелярита с косноязычием мучительного обретения “родной речи”, живой, легкий, ироничный стиль не может не вызывать интерес и симпатию. Ко всему прочему он обеспечивает известную увлекательность чтения, и это позволяет надеяться, что книги прочтут, а не просто поставят на полку. Вместе с тем применение иронии при анализе дискурса кажется мне столь же небезобидным приемом борьбы со сгущающейся над читателем скукой, как и упоминавшаяся выше легкость некоторых авторов в обращении с материалом (еще одна, увы, составляющая читабельности). Ирония ведь – как, кстати, и противопоставление “мифам” “реальности” – зиждется на апелляции к здравому смыслу аудитории (разделяемому, как предполагается, ею с автором), и демонстрируя с ее (иронии) помощью “нездравомыслие” анализируемого дискурса, автор тем самым отказывается деконструировать этот “здравый смысл”, выявить лежащие в его основании идеологические предпосылки и, следовательно, очертить круг его применения. Между тем, если в работе не формулируются (в том числе через ссылки на другие источники) основополагающие тезисы и не оговариваются условия их применимости, о научности говорить не приходится.

В общем, созданный Олександром Гриценко и его соавторами продукт вызывает у меня впечатление троянского коня то ли публицистики в стане науки, то ли наоборот. Допуская, что он может даже представлять собой гибрид обеих этих пород, и приветствуя появление на интеллектуальном (а тем более издательском) рынке текстов самых различных жанров – кроме скучного,– я несколько опасаюсь, однако, что эта соблазнительная легкость письма и мысли будет способствовать дальнейшему размыванию критериев в украинских гуманитарных и социальных науках, разрывающихся между императивами “национального возрождения” и “интеграции в мировое научное пространство”. Не стоит, конечно, предъявлять авторам претензии за то, что “благодарная общественность” может употребить их продукт не по назначению,– разве только в той мере, в какой они сами провоцируют подобное употребление, смешивая научное исследование с публицистическими “рассуждениями по поводу”.