Некто сказал: счастливы те народы, которые не нуждаются в героях. Книга, о которой пойдет речь, убеждает нас, что таких народов – увы!– вообще нет. Ее редактор-составитель Олександр Гриценко в кратком, но содержательном предисловии представляет “героя” как важнейший элемент любой культуры, как неизбежное порождение культурной коммуникации конкретной группы людей, чья общность сублимируется в поклонении выдающимся фигурам – символу надличностных идеалов и ценностей. Украинский вариант героя как коммуникационного феномена, по мнению О. Гриценко, имеет свои особенности. Вследствие того, что украинское общество переживает ныне глубокий трансформационный кризис, охвативший без преувеличения всю систему ценностей, фигура одного и того же “героя” может расщепляться на несколько коммуникационных феноменов – каждый с собственным кругом почитателей, со своим вариантом канонизированной биографии, с различно интерпретированными деяниями-подвигами и т. д. С одной стороны, на такие переосмысления влияет неустойчивость политических и культурных ориентаций национальных элит, с другой – в Украине пока еще трудно говорить об общенациональном дискурсе с развитым идеалом единого героя, который воплощал бы в себе “суть нации”.

В краткой рецензии нет возможности подробно остановиться на обоих типах “героев” – “народном” и “элитарном”, поэтому ниже я ограничусь только двумя выборочными экскурсами. Однако для более полного представления о книге вначале перечислю всех затронутых в ней персонажей – как “народных”, так и “элитарных”. К первой группе авторами отнесены: “архетипальный властелин Богдан Хмельницкий” (О. Гриценко), “герои Воли и Руины Иван Сирко, Тарас Бульба, Нестор Махно” (Т. Шумейко), “духовный отец нации Тарас Шевченко” (О. Гриценко) и “народный поэт сегодня Василь Симоненко” (О. Ризнык, О. Гриценко). Среди “героев для элиты” рассмотрены трагически погибшие поэт и писатель Мыкола Хвылевой (И. Кравченко) и поэт Василь Стус (М. Рябчук); три женских поэтических имени, в том числе одно легендарное – Маруся Чурай, Леся Украинка, Лина Костенко (Е. Кононенко); культовое творение раннесоветского имиджмейкерства – образ Николая Щорса (С. Трымбач); образ Николая Амосова как “киевского Фауста на переломе столетий” (М. Стриха).

Мое внимание как историка привлекли в первую очередь типы “героев”, извлеченных из глубоко прошлого и призванных реанимировать его “уроки”. Именно на этом сюжете “рефлексивной истории” я попробую остановится немного подробнее, потому что уже первый из описанных “героев” – Богдан Хмельницкий – приготовил автору, О. Гриценко, эпистемологическую западню. По классификации составителей книги, казацкий гетман принадлежит к “героям из народа и для народа”, очевидно – исходя их его более чем 300-летнего присутствия в поле украинской культуры. Автор очерка тонко и совершенно справедливо выделяет восемь “коммуникационных ипостасей” Великого Гетмана: начиная от прижизненного мифа Моисея, “Богом Данного” (аллюзия к имени “Богдан”) предводителя, который вывел свой народ “из неволи лядской”, до современных конъюнктурных славословий в честь вечно живого Строителя Государства и Творца Украинской Государственной Идеи. В промежуточных мифологемах XIX века герой-Богдан оброс массой противоречивых черт (например, “друга москалей”, “вождя слепой черни”, “недостаточно преданного народу вождя масс” и т. п.), а в советском дискурсе эволюционировал от реализатора объективных законов истории (последние, как известно, среди прочего предвидели и “воссоединение” Украины с Россией) до некоего рефлексирующего “мыслителя с саблей” во времена хрущевской оттепели и позднее.

Однако в палитре рассмотренных автором мифологем мы не найдем ни одной, которая бы “легитимизировала” признание за Богданом Хмельницким статуса “героя из народа и для народа”. Более того, ни одна из них не опирается на фольклорный образ “батька Хмеля” хотя бы по той простой причине, что такого образа вообще не существовало: фольклорный “Хмель” обезличен, ничем не выделен среди прочих казацких героев-рыцарей. То, что автор очерка склонен квалифицировать как противоборство “аристократического” и “народного” начал в функционировании образа “героя-Богдана”, является на самом деле 300-летним противоборством элитистской и эгалитаристской идеологий в интеллектуальных верхах украинской культуры. Впрочем, подытоживая очерк, О. Гриценко вынужден и сам признаться, что Хмельницкий-герой, вопреки своему “количественному” присутствию в украинском дискурсе, всегда оставался и остается несколько отстраненным, слишком “ясновельможным”, почитаемым, но не любимым героем – то есть героем не “для народа”.

Совершенно иное место принадлежит в народном сердце “героям” попроще: запорожскому атаману Ивану Сирко, Тарасу Бульбе и Нестору Махно – символическому преемнику древней казацкой вольницы. Автору данного очерка, молодому культурологу Т. Шумейко, удалось воссоздать довольно пластичный образ упомянутых “героев-бунтарей”. Их объединяет, как подчеркивает автор, несколько базовых характеристик – бесстрашие, верность раз и навсегда избранному идеалу, непримиримость по отношению к врагам, иррациональная порывистость. Данные характеристики столь поливалентны, что способ их восприятия и осмысления в любой момент может быть соотнесен с позицией каждого конкретного участника культурного процесса. Карнавальность же “героев” такого типа и расцвеченные легендой эпизоды деяний легко превращают их в своего рода эмблему нации, символ “особенностей национального характера”. Поэтому так легко достигается эффект культурной близости весьма разных с точки зрения реальной истории персонажей, и поэтому они столь популярны не в интеллектуальной (рефлексирующей), а в массовой (иррациональной) области культурного переживания, то есть действительно по праву могут быть названы, в отличие от Богдана Хмельницкого, “героями из народа и для народа”.