Костюк Е.Н., к.ф.н.

Когда несколько лет назад было объявлено, что отдельного предмета “русская литература” в подавляющем числе школ нашей страны больше не будет, русская интеллигенция пережила шок, затем – депрессию. Дистанциировавшись от этих событий, мы должны признать два обстоятельства.

Во-первых, “окончательное” решение вопроса о русской литературе в Украине не произошло и, видимо, уже не произойдет. Здесь следует отдать должное здоровому консерватизму школы как общественного института, определенной инерции ее развития, не допускающей резких виражей и радикальных перемен. Периодически вспыхивающие на политической арене разговоры о потеплении украинско-российских отношений, о придании русскому юридически неопределенного, но психологически обнадеживающего статуса “официального языка”, активность общественных организаций, представляющих интересы русскоязычного населения Украины и тихий саботаж учителей-русистов перед угрозой безработицы привели к тому, что русская литература сохранила многие свои позиции, особенно в структуре обеих программ для старших классов – и под редакцией проф. К.А.Шаховой, и под редакцией чл.-корр. НАНУ Д.С.Наливайко

Во-вторых, теперь именно украинские школы (а не русские, которых очень мало) являются каналом массового приобщения граждан к русской культуре. Следовательно, заявленная проблема не просто актуальна, но имеет общегосударственное значение.

Сегодня широкая, прежде всего родительская, общественность весьма условно осведомлена о том, что и как сегодня изучается по русской литературе в школе. И тем не менее большинство опрошенных не довольны существующим положением вещей. Они отдают себе отчет в том, что выбор языка образования по “паспортному” принципу, а не на основе культурной самоидентификации семьи искажает подлинную картину предпочтений граждан, что родители не свободны, ибо испытывают давление перспективы украиноязычных вступительных экзаменов в вуз и социализации ребенка.

Затрагивая же в официальных и профессиональных кругах проблему изучения русской литературы в современной украинской школе, мы вступаем в область весьма стойкой мифологизации, преодолеть которую непросто. Предпримем же такую попытку.

Миф 1. Нынешнее положение русской литературы – закономерное следствие ее гегемонии в советской школе.

О главенствующем положении русской литературы как гуманитарного предмета в советской политехнической школе можно говорить лишь с большой натяжкой. На протяжение десятилетий успевающим считался прежде всего отличник по математике и физике. Гуманитарное же образование мыслилось как идеологическая подкованность и орфографическая грамотность. Совершенно очевидно, что литературе при такой субординации отводилась роль иллюстрации к этическому кодексу, “учебника жизни”.

В системе соотношений “русская литература – украинская литература” действительно существовала некоторая дискриминация последней в “часах”. Но не будем забывать, что в курс русской тогда включалась и изучение переводной зарубежной литературы, и более широкий круг общих историко-литературный и теоретико-литературных сведений. Таким образом изучение собственно текстов уравновешивалось.

В хронологическом плане формирование ряда явлений в русской литературе исторически предшествовало аналогичным в украинской. Потому было логично, чтобы школьный курс русской литературы первым принимал на себя удар ознакомления учеников с понятиями классицизма, романтизма, типического, критического реализма, романа и др. Справедливости ради следует отметить, что и сегодня эта нелегкая роль не возложена на курс украинской литературы, а остается за зарубежной, создавая прецедент для будущих упреков в её гегемонии.

Каждый народ, прошедший через термидор и общественное разочарование неминуемо бросает упрек национальным просветителям некогда посеявшим в его коллективном сознании зерно сомнения. Яркий пример тому – французы. Или россияне.

В начале 90-х российская пресса буквально пестрела статьями представителей интеллигенции, оправдывающих русскую классику в глазах обывателя её “благородным негодованием” и “нравственными критериями социального прогресса”. Нынче касаться этой темы уже не модно. Впрочем, очевидно, что адресат претензий – не Радищев, Некрасов, Фадеев или кто бы то ни было из писателей, а тенденциозно составленная программа, представляющая литературное развитие исключительно “как зеркало русской революции”.

Эта литература с её культом петровских реформ, прогресса и мучительными размышлениями об исторических судьбах напротив, несет в себе идею государственности, заложенную еще летописцами, разработанную Карамзиным и своеобразно усвоенную последующей традицией -- от Пушкина до Солженицина. Не эта ли идея должна быть особенно близка лидерам современного украинского общества и вызывать у них наиболее теплый отклик?

Необходимо также отметить особый романтический ореол, которым овеяны в произведениях русской литературы национально-освободительные движения. Вспомним хотя бы пронзительный образ бунтующей Греции в лирике декабризма или череду смертей лучших героев романов 50-60-х годов на национально-освободительных баррикадах, куда они бежали из столиц и поместий в поисках достойного применения своей кипучей натуры…

С особой остротой русская литература ставит вопрос об угнетении национальных интересов малых народов империи. Целый ряд художественных текстов – от кавказских произведений Лермонтова и толстовского “Хаджи-Мурата” до “Ночевала тучка золотая” А.Приставкина звучат грозным предупреждениям, к которому не лишнее было бы прислушаться современным политикам. Эти книги закладывают в сознание изучающего прочный нравственный иммунитет к любым проявлениям великодержавного снобизма.

Приходилось слышать это применительно к Куприну, Короленко, Лескову. Но главный персонаж подобного рода сентенций – Н.В.Гоголь, который, как известно, сам затруднялся в определении тайны своей национальной души. Если следовать логике спорщиков, проблема прописки Гоголя в Нежине или Петербурге может быть оспорена со стороны Баден-Бадена, Вены, Парижа, Генау, Рима, Неаполя и других городов, где вынашивались его замыслы и создавались тексты. Как убедительно доказал в своей книге по данному вопросу В.Я.Звиняцковский, формальные критерии не могут быть положены в основу решения такой деликатной проблемы, как национальная идентичность. Абсурдным представляется и изучение творчества писателя вне литературного развития того народа, на языке которого он писал, и вне реального исторического контекста его произведений.

В советское время существовала традиция собирать библиотеки и практика так называемых “подписных изданий”. Это отчасти решает проблему текстов писателей ХІХ века. Перестройка породила бум на “возвращенную” литературу: Булгакова, Платонова, Ахматову, Пастернака и других. Многие семьи бережно хранят переплеты литературно-художественных журналов 80-90-х годов с любимыми произведениями.

Однако нельзя мерить всю Украину стереотипами городской и тем более столичной жизни. У большинства учеников сельских школ ничего этого нет. К сожалению, нет этого и во многих молодых семьях, чьи дети уже подошли к школьному возрасту. Старые хрестоматии по русской литературе практически изъяты из употребления, да и современным программам они не соответствуют. А новых – нет.

Еще хуже обстоит дело с учебниками. Старые советские справедливо порицаются за заидеологизированность, новые российские не закупаются для украинских школ, а в новых отечественных излагаются только темы по западной литературе. Как же заниматься сегодняшнему школьнику? Каким образом он воспримет русскую литературу в контексте зарубежной?

Учитель готов ему помочь далеко не всегда – ему самому не по чему готовится к урокам: методические журналы и курсы повышения квалификации почти полностью сосредоточились на новом в программах. Впрочем, изредка публикуемые “современные прочтения” в очередной раз перетягивают покойных русских классиков из одного социального лагеря в другой или пытаются переключить внимание с идейных на нравственных и философские проблемы. При этом деликатно обходятся вопросы концептуальные. Сегодня очевидно, что традиционные методологические установки: о двух культурах в каждой национальной культуре, о трех этапах освободительного движения в России как основе периодизации литературного процесса, о социальной обусловленности характеров как основном эстетической критерии, о необходимости неустанной полемики с “реакционной” зарубежной критикой и проч. – устарели. Что нельзя не затрагивать на уроках вопросы о партийности литературы и социалистическом реализме при том, что именно эти категории встречаются школьникам в предисловиях к любым (в том числе академическим) изданиям художественных текстов, которые попадают им в руки.

Образованные люди во всем мире стремятся читать художественные тексты на языке оригинала. Потому что их цель – не отстранится, а наоборот, приблизится к мировосприятию автора, познать его ценности и ментальные ориентиры. Перевод, а тем более переводы, интересны всегда – и порознь, и в сопоставлении. Но в первую очередь в качестве рецепции, а не подмены подлинника.

Стремление обеднить наших детей из украинских школ, заставить их отказаться от того, что они уже умеют и могут, от чтения по-русски – иначе, чем вредительством, назвать нельзя. Об этом неловко говорить, но события последнего времени дают основание предположить, будто один из мотивов этого не имеет никакого отношения к национальной идее, а связан с коммерческим интересом. Представляете, что сегодня означает издание для школьников всей страны новых хрестоматийных материалов (например, произведений русской литературы в украинских переводах), если они будут обязательно требоваться учителями?!

Попутно осторожно замечу, что и западная литература, с позиций здравого смысла, должна изучаться детьми в лучшем переводе, который привлекал бы к произведению, а не отвращал бы от него. А это пока не всегда перевод на украинский язык, особенно из последних публикаций в изданиях для учителей и коммерческих подборок для учащихся.

И наконец…

Всякое чтение есть диалог. Но чтобы возник диалог культур при изучении литературных текстов, необходимо своеобразное самоосознание читателя в качестве носителя другой, отличной от представленной произведением, культуры. Парадокс в том, что нынешние дети, посещающие украинскую школу, вполне национально сознательные и уже не умеющие писать по-русски, все равно не осознают русскую литературу как иностранную, чужую, другую и проч. Диалог культур не происходит потому, что не задумываясь об этом, и не употребляя подобных терминов, они воспринимаю русскую литературу (наряду с украинской) как органичную часть национального культурного сознания и собственного духовного мира. Это ли не урок нам, взрослым?

В свете всего сказанного сомнителен сам тезис о том, что сегодня для украинского школьника русская литература лишь одна из зарубежных, и потому должна скромно субординироваться с английской, французской, немецкой, американской. А коль так, то есть вполне научные исторические, методологические, организационные, психологические предпосылки для коррекции ныне действующих учебных программ. Причем, не только в соотношении объемов изучаемых текстов, но и содержательно.

Если задаваться целью воспитания читателя и изучения литературы как искусства слова, предпочтительно заниматься поэтикой – системой художественных средств произведения. Если замахиваться на изучение постреалистической литературы, то необходимо заниматься поэтикой, без этого просто невозможно проникнуть в смысл символической лирики или модернистского романа. А любой филолог знает, что адекватное изучение поэтики возможно только при работе с оригиналом, что оно требует чувства языка, стиля, узнавания традиций, развитого культурно-ассоциативного мышления.

Нам, специалистам, которые готовят словесников и в том числе будущих учителей русской и зарубежной литературы, крайне важно надеяться, что переход от изучения русской литературы как самодостаточной к итегрированному предмету “зарубежная литература” будет сопряжен не с понижением, а с повышением уровня образованности выпускников средних школ и украинского общества в целом.